Тем временем "Бреслау" вошёл в Керченский пролив. Но как только он лёг на курс минной постановки, в южном устье пролива появился "Кагул" ранее незаметный на фоне берега, так как его новые котлы почти не дымили.

Пауль Кеттнер прекрасно понимал, что его крейсер "Кагулу" не противник.

Единственное, что давало ему шанс — три узла преимущества в скорости. Но это преимущество легко растерять, пытаясь проскочить мимо более сильного противника в узком проливе.

Тем не менее это удалось. Артиллеристы "Кагула" пытались выбить в первую очередь артиллерию. И теперь на левый борт могли вести огонь только две пушки. Но зато воды "Бреслау" не набрал и теперь отрывался от противника, уходя в сторону Трапезунда.

Погуляев понимал, что единственными кораблями, способными догнать "Бреслау" в российском флоте были новейшие эсминцы типа "Новик". И два таких как раз должны сейчас ошиваться около Новороссийска, охотясь там за 800-тонным "Берк-и-Сатвет". Он написал радиограмму Зарудному, но тот ответил, что ещё не разобрался с этим миноносцем. Тогда он радировал Эбергарду в Севастополь, и получил ответ "Сообщите курс, которым уходит противник и прекращайте преследование, следуйте в Феодосию".

В виду Феодосии "Кагул" оказался около полдесятого. В основном для того, чтобы обменяться приветственными сигналами с "Памятью Меркуррия" который поджидал появления "Гамидие" в Коктебельской бухте, и неожиданно обогнув мыс Киик-Атлама отрезал турецкому крейсеру вдвое меньшего водоизмещения выход в море.

Примерно в то же время четвёрка торпедоносцев вылетевшая из Качи после радиограммы Погуляева, настигла в открытом море "Бреслау".

Попасть в открытом море в идущий полным ходом лёгкий крейсер сложнее, чем в ведущий перестрелку с береговыми батареями линейный. Поэтому торпедоносцы атаковали строем пеленга.

"В молоко" ушли три торпеды, но оставшейся четвёртой лёгкому крейсеру хватило. На этот раз удача улыбнулась Кованько.

В итоге 4 турецких корабля были взяты в плен, два немецких и три турецких — утоплены. Ни один боевой корабль из участвовавших в адском плане Сушона, в Стамбул не вернулся.

Через четыре дня Николай II объявил войну Турции. Через три часа после оглашения манифеста над Стамбулом появилась четвёрка "Альбатросов", снизилась над Босфором и всадила по две торпеды в "Тургут Реис" и "Хайреддина Барбароссу".

После этого эскадрилью торпедоносцев под командованием Уточкина перебросили в Ревель, поставив четвёртым командиром корабля Мишу Ефимова. В Чёрном море ей делать было больше нечего. Бугсгевден остался в Каче учить новых лётчиков и руководить противовоздушной обороной Севастополя.

Торпеды

Докладывая итоге операции Эбергарду, Бугсгевден посетовал на ненадёжность торпед.

— Эх, — сказал командующий. — Всю жизнь торпеды ненадёжны и моряки всех флотов Земли с этим мирятся.

— Земли? — выделил совершенно неожиданное слово в этой фразе начальник авиашколы.

Тут уже задумался адмирал:

— Вы хотите сказать что надо обратиться за помощью на Марс? Или к госпоже Марсовой? Вообще мысль интересная. У вас же, авиаторов, есть своя система связи, примерно как у железнодорожников свой телеграф. Напишите ей радиограмму.

Прочитав описание охоты на немецкие корабли, Нэтти вызвала Гассиева.

— Виктор Афанасьевич, как вы полагаете, можно тут что-нибудь сделать?

— Ну, попробовать можно. Но где взять торпеду для экспериментов, самолёт для её сбрасывания?

— Внедрять полученное изобретение все равно надо на Обуховском заводе. Там, пожалуй, всё необходимое найдётся. А для натурных экспериментов выделить самолёт попрошу Сикорского.

В Качу ушла шифровка следующего содержания:

"Могу командировать своего инженера. Обеспечьте чтобы его на Обуховском заводе принимали всерьёз".

Эбергард ответил:

"Направляйте в Севастопольский арсенал. Мы здесь обеспечим режим наибольшего благоприятствования".

Нэтти подумала и согласилась. На дворе стояла середина октября, скоро Финский залив покроется льдом, и устраивать там эксперименты по сбросу торпед в воду будет сложновато. А в Крыму море не замерзает.

Возвращение Кропоткина

В декабре Нэтти прилетела в Петербург по делам, связанным с военными поставками. Неожиданно ей в гостиницу принесли приглашение на завтрак от Столыпина. Пётр Аркадьевич с началом войны, как и было в своё время предсказано Нэтти, был призван царём из добровольной ссылки в Саратове и стал вновь премьером.

— Но почему в "Cелекте"? — поинтересовалась Нэтти у Столыпина.

— Вызывать красивых девушек в министерский кабинет — это как-то неправильно, — с серьёзным выражением лица объяснил тот. — Пригласить на завтрак в приличный ресторан — дело другое. Ну и тема у нас не настолько секретная, чтобы стоило бояться подслушивания.

— А в чём вопрос? — взяла быка за рога Нэтти.

— Вы можете выкроить пару дней на визит в Англию? У вас сейчас чуть ли не единственный самолёт с достаточной дальностью полёта, который обладает какой-никакой свободой действий. После того, как армия мобилизовала почти половину парка "Самолёта" Лысковский ни одну машину снять с почтовых линий не может. Опять, же зная ваши политические взгляды...

— Причём здесь мои политические взгляды?!

— Вот смотрите, — Столыпин достал из портфеля кожаную папку и раскрыл её. — Это императорский рескрипт о помиловании князя Петра Алексеевича Кропоткина. Кажется это ваша инициатива была тогда, полтора года назад, в случае войны помиловать тех изгнанных аристократов, кто изъявит желание защищать Россию? Вот доставьте в Лондон рескрипт и привезите князя сюда.

— А я уж думала, что опять надо какими-то секретами с союзниками делиться. Удивлялась, почему этим делом занялись лично вы, а не Григорович и не Александр Михайлович.

— Вообще, конечно было бы неплохо кое-какой срочной почты перебросить.

— Десять пудов, не больше. К сожалению, лететь по прямо не получится, чтобы не попасть в радиус действия немецких истребителей, надо будет сильно забрать на север. Ну то есть через Стокгольм и Христианию самое южное, а так может и через Берген. И дайте мне предписание на имя Сикорского, чтобы кого-нибудь откомандировал вторым пилотом. А то лететь придётся часов двенадцать, без смены нельзя.

На следующий день летающая лодка Нэтти приводнилась на Темзе.

Кропоткин был уже предупреждён российским послом, о том что Император удовлетворил его прошение, и готовился к отъезду. Но то, что за ним специально пришлют из России самолёт, стало для него неожиданностью.

Впрочем, обстановка в салоне летающей лодки Нэтти была совершенно спартанской. Рунуки с жёсткими крышками вдоль бортов в качестве сидений, маленький столик с примусом у переборки, отделяющей кабину. Всё это напомнило Петру Алексеевичу его сибирские экспедиции.

В Петербурге Кропоткин попал, что называется с корабля на бал. Не успел он распаковать свои вещи в снятой для него квартире, как 21 декабря состоялось заседание физико-математического отделения Академии, где Вернадский внёс своё предложение о создании Комитета по изучению Естественных Производительных Сил. В отличие от той истории, про которую знала только Нэтти, где организационная деятельность по созданию КЕПС растянулась на весь 1915 год, тут организационные вопросы решались совершенно в другом темпе.

На том же заседании был утверждён состав правления, и несколько неожиданно для себя Кропоткин оказался председателем. Тут же был открыт банковский счёт, на который кроме немаленькой суммы из бюджета были внесены крупные пожертвования от промышленников Поволжья и Москвы.

На следующий день визит Кропоткину нанёс великий князь Константин Константинович. Как президент Академии наук он имел прямое отношение к созданному КЕПСу. Великого князя сопровождал его сын, Олег, молодой человек в мундире гусарского корнета. Было видно, что юноша недавно перенёс тяжёлое ранение, после которого ещё не оправился.

Константин Константинович предложил Кропоткину взять его сына секретарём КЕПС. Потому что должна же быть и какая-то польза от семейственности. А наличие представителя семьи Романовых в руководстве существенно облегчит взаимодействие с чиновниками.

Хотя, конечно все трое понимали что на этом посту Олег не задержится, и стоит ему восстановить здоровье, он непременно вырвется в действующую армию.

Немного о фотограмметрии

В конце января 1915 года в одной из комнат штаб-квартиры Русского Географического общества собрались три человека. Все они были геологами, и всех троих как ни странно, звали Владимир. Владимир Иванович Вернадский, Владимир Афанасьевич Обручев и Владимир Александрович Русанов.

Разговор сначала шёл о недавно созданной Комиссии по изучению Естественных Производительных Сил, потом о возможности в ходе войны начать освоение месторождений Арктики и о применяемых для этого технологиях.

Потом Вернадский спросил:

— Господа, а вы как думаете, госпожа Марсова и правда марсианка или морочит всем голову?

— Я с ней лично не знаком, — задумчиво произнёс Обручев. — но вот работать с её учениками мне приходилось. Она точно умеет научить думать совсем по-другому, не так как это обычно делаем мы.

— Я приведу один небольшой факт, — сказал Русанов. — Когда "Геркулес" раздавило льдами, Коля Урванцев, на участии которого в экспедиции фактически настояла она, вытащил откуда-то мелкомасштабный аэрофотоснимок западного побережья Таймыра. Причём это была не фотосхема, смонтированная из отдельных снимков, а именно единый снимок.

Ну во-первых, этот снимок был сделан летом, во-вторых летом настолько тёплым, что за последние восемь лет, когда я почти ежегодно работал в Арктике, такого точно не было. Вы прекрасно понимаете, что если бы десять лет назад какие-то земные авиаторы работали на Таймыре, все бы здесь присутствующие об этом знали. Но более того, за последние два года когда мы работали на Таймыре, я повидал много аэрофотоснимков и немножко представляю себе как отражается на снимке высота полёта летательного аппарата. Так вот, тот снимок по которому мы ориентировались, выбираясь по льду на острова Минина, мог быть сделан с высоты как минимум в пару сотен вёрст, не ниже.

Адмиральский насморк

24 апреля 1915 года Уточкин вернулся в Ригу из Питера, куда летал принимать у Сикорского долгожданную пару торпедоносцев "Москит". Теодор Калеб в соавторстве с Тринклером смог наконец сделать тысячесильные двигатели и Сикорский радостно поставил их на клон бомбардировщика "Москито" в иной истории построенного де Хевилендом только в 1940.

Получился аппарат, который с 450-мм торпедой под фюзеляжем превосходил в скорости и маневренности любой немецкий истребитель. Хотя прототипу, конечно уступал, у прототипа стояли полуторатысячесильные двигатели.

Но о том каков был прототип, знали только Сикорский и Нэтти. Уточкин же, облетав новую машину над Питером, был в совершенной эйфории. Ещё два десятка таких же, и можно пустить ко дну весь Флот Открытого Моря, особенно если торпеды перестанут ломаться при сбросе в воду на скорости в три сотни километров в час, что клятвенно обещал Гассиев. А Гассиеву Уточкин верил. Он уже сталкивался с некоторыми изобретениями этого осетина, вытащенного Нэтти и нищеты.

Вернувшись в Ревель он отправился в штаб доложиться фон Эссену. И был неприятно удивлён видом адмирала. Тот явно держался на ногах с трудом, непрерывно кашлял, на лбу блестели капельки пота.

Уточкин вспомнил как госпожа Марсова что-то рассказывала в своём обычном стиле то ли вводных для штабной игры, то ли пророчеств: "И вот тогда перед самым сражением командующий флотом умер от простуды...".

— Николай Оттович, обратились бы вы к врачу. Я знаю, во флотском госпитале новейшие противовоспалительные средства есть. Моих ребят, неудачно посадивших "Альбатрос" на воду в открытом море, ими лечили.

— Сергей Исаевич, некогда мне. Надо сходить на Ирбенские позиции, посмотреть как там работы ведутся.

— Хорошо ведутся, я сегодня с воздуха видел. Вы всё же отлежитесь в госпитале пару дней, а потом возьмите у меня в авиаотряде летающую лодку и за один день всё осмотрите. Если хотите, я вам прямо завтра в госпиталь принесу свежие фотографии позиций.

— Нет, надо самому, люди лучше работать будут, если увидят, что командующий за ними наблюдает.

— Там Канин пока прекрасно справится, а вы всё же покажитесь к врачу.

Вечером Уточкин заглянул в Ревельский морской госпиталь и между делом поинтересовался, добрался ли до врачей командующий.

Главврач госпиталя сказал:

— Вы представляете, у него температура под сорок. И он ещё в таком состоянии собирался в море идти. Насилу уговорили полежать несколько дней проколоть курс стрептомицина. Тяжелейшее воспаление лёгких.

— И как прогнозы?

— Ну не знаю. У меня нет опыта лечения таких тяжёлых больных этими новомодными лекарствами. Тут может помочь либо господь Бог, либо госпожа Марсова лично.

— Сделайте мне выписку из истории болезни, только разборчиво. Я имею возможность по нашему авиационному беспроволочному телеграфу связаться с Нижним Новгородом и запросить консультации.

Вернувшись на аэродром Сергей Исаевич немедленно пошёл на контрольную вышку и написал шифровальщику радиограмму — вся дальняя радиосвязь в авиации велась шифром

"КРАСНАЯ ПЛАНЕТА НЭТТИ

АДМИРАЛ ЭССЕН БОЛЬНИЦЕ ВОСПАЛЕНИЕМ ЛЕГКИХ ТЧК ВРАЧИ ПРОСЯТ КОНСУЛЬТАЦИИ ПРИМЕНЕНИЮ ВАШИХ ПРЕПАРАТОВ ТЧК ИМЕЮ ТРИ СТРАНИЦЫ ЛАТЫНИ ОПИСАНИЯ ПЕРЕДАВАТЬ ВПРС УТОЧКИН"

Реакция Нэтти на радиограмму Уточкина была такой:

"РИГА УТОЧКИНУ

ЭССЕН ВПРС БОЛЬНИЦЕ ВОСПАЛЕНИЕМ ЛЕГКИХ ВПРС ВСКЛ НЕ ВЫПУСКАЙТЕ МОРЕ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ ВСКЛ ВЫЛЕТАЮ НЕМЕДЛЕННО ТЧК НЭТТИ"

Прочитав этот текст Уточкин сказал радисту:

— Найдите мне Канина. Где угодно, он должен быть сейчас где-то на Эзеле. Лучше через наших, но если что, используйте флотские частоты. Но сегодня Канин должен знать что Эссен в больнице. Если что я лично за ним вылечу, хотя уже и темнеет.

Адмирал Канин обнаружился на Эзеле неподалёку от передового аэродрома, где базировались истребители Нестерова. Поэтому ещё не успело окончательно стемнеть, как его доставили в Ригу на спарке.

На рассвете на рижский аэродром опустился дальний морской разведчик, который теперь был личным разъездным самолётом Нэтти.

Уточкин лично встречал её на аэродроме.

— Наталья Александровна, а почему вас так взволновало сообщение о болезни Эссена?

— Потому что положение его действительно опасное. И знаю я вас, старших офицеров. Пока ноги носят, будете пытаться работать, а лечиться начнёте пока уже поздно. Хорошо хоть удалось уложить его в постель вчера. Всё-таки Канин не обладает достаточным авторитетом в Петербурге. Тут и Эссену-то пока не дают линкоры в море выводить, а Канину уж точно не пробиться. А назревает большое сражение за Ирбенский пролив. Вы, конечно, отобьётесь и так, но превратить неудачу немцев в разгром вам не суметь. Лучше пусть у вас каждый своим делом занимается. Непенин радио и разведкой, Канин минами и батареями, вы — торпедоносцами, а Эссен — кораблями.