— Ну придумай же что-нибудь! Ты же умный!
Если бы мне не было так страшно, я бы возгордился. Шутка ли — Ворон, сам премудрейший преминистр назвал меня умным! Прежде определения, которые он находил для обозначения моих умственных способностей, варьировались в диапазоне между "тупица" и "балбес".
— Я начинающий! Я еще даже не молодой специалист! — орал я, лихорадочно вспоминая все известные мне способы борьбы со змеями. Мангусты у нас не было, так же, как и ежа. Может, исходя из первоосновы этих тварей, стоило бы попробовать растворитель — ацетон там, или уайт-спирит? Хотя вряд ли — попытайтесь уайт-спиритом смыть краску с обоев — не получится. Может быть, применить обыкновенную воду — обои ведь делаются из бумаги?
На это мое соображение Ворон возразил, что обои в коридоре были дорогие, моющиеся, немецкие, то есть воды они не боялись.
Какая недальновидность со стороны Бабушки! Если бы она оклеила стены обычными бумажными обоями по цене рубль двадцать за рулон, мы бы сейчас вполне успешно справились с этой вот напастью...
Тем временем Ворон сорвался со своего места, подлетел ко мне и, ухватив меня своим крепким клювом за шкирку, поднял в воздух — вовремя, потому что настырная змейка уже успела добраться до верхней полки. Ворон покружил немного по комнате и ринулся в дверь, распахнув ее настежь с моей помощью. Причем моя помощь была пассивной — я просто висел в его клюве.
— Осторожнее! — взвыл я, — ты вышибешь из моей головы все мозги!
— И вот благодарность! — заорал Ворон. — Я спас его от неминуемой гибели, а он...
При этом произошло то, что должно произойти. То, что случается со всякими вор*нами, когда бог посылает им кусочек сыра или целого кота — предмет, который они могут взять в свой клюв, — а они при этом пытаются петь. Или хотя бы разговаривать. То есть они роняют этот самый кусок сыра. Или кота. Или что там еще они держат во рту.
Я выпал — и приземлился посреди коридора, угодив на кучу битого стекла. И, кстати, в целый клубок змей.
К счастью, змеи наши были еще неопытные и не знали, что в таких случаях надо кусаться. Они просто брызнули врассыпную, а я подпрыгнул — приземлиться я уже не успел, Ворон подхватил меня в воздухе и понес в комнату Лады.
Действительная ситуация оказалась хуже воображаемой. Лада совсем не рыдала, уткнувшись носом в подушку. Она сидела на постели и тупо глядела в окно. А вокруг нее — на полу, и на постели, и даже на ее коленях резвились золотистые и зеленые змейки. По-видимому, неподвижную Ладу они воспринимали как неодушевленный предмет. Своего рода деталь обстановки.
— Лада! — заорал я, — оглянись вокруг! Посмотри, что ты наделала!
Лада встрепенулась, метнула в мою сторону гневный взор, и я втянул голову в плечи, мне казалось, что моя шкура уже запахла паленным. Но молнии в ее взоре закончились, и я уцелел. Зато Лада увидела всех этих чешуйчатокожих и...
Ну, вы знаете, как ведут себя женщины в таких ситуациях. Она, конечно, завизжала, конечно, подскочила вверх — и зависла в воздухе. Змейки посыпались с ее колен, как сухая хвоя с новогодней елки, выброшенной после праздников на снег. От визга Лады полопались стекла в витринках стенки, и рассыпались в мелкую хрустальную труху вазочки, рюмочки, бокальчики и бокалища — все то, что я так тщательно мыл и перетирал перед Новым годом по поручению домовитого Домовушки. К счастью, оконные стекла не пострадали. К еще большему нашему счастью змеи — существа, как оказалось, непрочные и хлипкие, — тоже не выдержали акустического удара, и под действием звуковой волны рассеялись мелкими частичками краски — и весь пол в комнате оказался позолоченным. Ворон с облегчением выпустил меня из клюва, и я рухнул на кресло, потревожив при падении Петуха, не проснувшегося даже от визга Лады. Петух недовольно заквохтал, вспорхнув, приземлился на спинку второго кресла и снова сунул голову под крыло. А Ворон перевел с облегчением дух и разразился нравоучительной сентенцией на тему того, что при любых обстоятельствах необходимо учитывать возможные последствия своих действий, и что эмоции — это, конечно, важно, но куда важнее помнить о своей ответственности за судьбы и жизни домочадцев, и что, поскольку Лада позволяет себе непродуманные и рискованные действия, то пусть она будет готова к самому наихудшему, что только можно себе представить — к потере наследственных прав, например, или к гибели кого-либо из нас. Ворон даже употребил выражение "к трагической гибели".
Дальше я не слушал. Я побежал в кухню — посмотреть, чем закончилось нашествие змей на холоднокровных и на Домовушку.
У страха глаза велики — это я не про себя, это я про Ворона. Он переживал, что Домовушка, в случае перекидывания его тараканом, может послужить пищей для какой-нибудь змейки. Ворон не учел Домовушкиных размеров — в виде таракана он, Домовушка, был длиннее самой длинной змейки раза в два. Сомневаюсь, чтобы его могла проглотить даже очень прожорливая змея. Другое дело ужалить, но, судя по жизнерадостности всех присутствующих в кухне, обошлось без жертв.
Домовушка — тараканом, разумеется, как всегда в случае сильного испуга, бегал по потолку. Паук тоже вылез на потолок, а паутина его, размещавшаяся на дубовой поросли подоконника, переливалась зеленым и золотистым — акустический удар сработал и на кухне, заставив змей рассыпаться. Жаб плавал в аквариуме Рыба, а сам Рыб сидел в своем подводном гроте мордой внутрь и хвостом наружу. На всякий случай я спросил:
— Все целы?
— Ой, Кот! — захлебываясь от восторга и пережитого ужаса, квакнул Жаб и выпрыгнул из аквариума, — такое было, такое было!... Они как поползут!... Они как зашипят!... Рыб перетрухал, всунулся в грот, а я решил, что ему плохо, и прыгнул помогать, если что — возраст все-таки!... А Паук бегом наверх! А Домовушка — в таракана, и тоже наверх!... А они все ползут!... А они все шипят!... А потом раз — и рассыпались, когда сирену включили!...
— Это не сирена была, — сказал я, — это была Лада.
Жаб не понял.
— Ну, это Лада визжала, — пояснил я. — От испуга.
Домовушка шлепнулся на пол, встал уже в нормальном, более привычном для нас состоянии лохматого-волосатого и схватился за веник. Выметая сухую краску и осколки зеркал, он ворчал, что деются самые невероятные невероятности, творятся самые ужасные ужасы — а все от чего? А от того, что некому задрать юбчонку, да надавать ремешком да по мягким частям, возомнила, вишь, себя взрослою, дитя безразумное, непутевое...
Зато как разинул пасть Пес, когда он вернулся домой с утренней прогулки по магазинам! Даже сумку с покупками выронил.
— А где?... — спросил он, когда дар речи вернулся к нему, — где аллея? Где цветы? Что случилось?!
— Да ничего особенного, — мурлыкнул я, усаживаясь на свою подушечку поудобнее, — твоя обожаемая Лада чуть нас всех не скормила кобрам...
Нет, он неисправим. Он кинулся в комнату, наступив попутно в лужу молока — конечно, оно разлилось, когда сумка с продуктами вывалилась из его разверзнутой пасти. Он подскочил к Ладе, успевшей уже спуститься из-под потолка и лежавшей теперь ничком на постели. Он заскулил, завилял своим толстым хвостом, просунул голову под руку Лады и ткнулся носом в ее подмышку. Лада пошевелилась.
— А, это ты, Пес, — сказала она скучным голосом. — А меня, ты понимаешь, бросили...
И разрыдалась.
Г Л А В А Д В А Д Ц А Т Ь С Е Д Ь М А Я, в к о т о р о й
в с е п л о х о
Есть предложение считать сумерки
сгустившимися и в соответствии с этим
зажечь свет.
Лавр Ф. Вунюков
Несколько штук все-таки спаслись. Я имею в виду змей. Они расползлись по дубовой поросли — я думаю, что именно эта поросль и спасла их, приняв на себя основную тяжесть акустического удара, — а потом они вылезли наружу, но мы уже не были так испуганы, и позволили себе немножко великодушия. Мы оставили их в живых. Правда, "в живых" — это сильно сказано. Как я и думал, змеи состояли в основном из краски и позолоты, поэтому вряд ли относились к живым существам. Они питались силикатным клеем и акварельными красками, а потом, когда все запасы клея и краски кончились, Лада скормила им немного лака для ногтей, и лак этот пришелся им весьма по вкусу. Они больше ничего не желали потреблять, кроме лака, и устраивали целые демонстрации, выстраиваясь в ряд на своих хвостиках и дружно расправляя капюшоны, украшенные золотыми или зелеными очками. Ели они мало, поэтому Домовушка, покладистый после всех перенесенных ужасов, дал добро на кормление "ужиков", как он их называл, дорогим и дефицитным лаком. От лака они быстро толстели и блестели очень красиво, а если учесть, что любимым их развлечением было свиваться друг с другом в различные узоры, то они здорово украшали наш быт. Для них выделили отдельную трехлитровую банку и поставили на подоконнике, рядом с аквариумом Рыба. А когда Лада принесла немного люминесцентной краски и уговорила змей ее, эту краску, съесть, то мы смогли еще и экономить на свечах — змейки стали очень ярко светиться в темноте, и этого свечения нам хватало для освещения кухни, когда выключали электричество из соображения экономии энергоресурсов — на два часа в день. В общем, Домовушка был доволен, чего нельзя сказать о Жабе.
Жаб ворчал, что вот опять Лада завела себе любимчиков, и ладно бы, мягких и пушистых — к этому он, Жаб, уже привык, и с пристрастием Лады к теплокровным он, Жаб, уже смирился. Но эти — они даже не холоднокровные, у них вообще крови нет, также как и других органов и членов — хвосты да очки с капюшонами. Сплошные ядохимикаты! И что она, Лада, в них, в ядохимикатах этих, нашла?
А Лада с некоторых пор очень полюбила наблюдать за причудливыми узорами, в которые сплетались наши змейки, и могла следить за ними часами, усевшись на мое место и уложив подбородок на руки, а локтями упершись в подоконник. Она даже и свет в кухне тушила, чтобы лучше видеть.
Зрелище было завораживающим — похоже немножечко на пересыпание стеклышек в калейдоскопе.
Мы шикали на Жаба и урезонивали его. Лада очень переживала свое несчастье. Нам она, конечно, ничего не рассказывала, но мы и сами видели — не слепые же! Она похудела, и прекрасные голубые глаза ее ввалились, и под глазами залегли серые тени. Она совсем перестала краситься и следить за собой, носила одни и те же линялые джинсы и старый растянувшийся свитер, а на новый, толстый, красивый, связанный для нее Домовушкою, даже и не поглядела, сказала только: "Спасибо, Домовушечка!" — и отложила в сторонку.
Домовушка тоже загрустил. Теперь ему совсем не хотелось оголить Ладины мягкие части и надавать по ним ремешком. Напротив, он старался приготовить что-нибудь повкуснее, или как-нибудь развлечь нашу княжну, даже и колыбельные ей напевал, даже и сказки на ночь рассказывал. Лада принимала все его знаки внимания с выражениями неискренней благодарности. Впрочем, так она благодарила любого из нас, а все мы — кроме, конечно, Петуха, — прямо-таки из кожи лезли вон, чтобы хоть как-то развлечь и отвлечь Ладу от ее грустных дум. Больше всего, как мне кажется, ей хотелось, чтобы ее оставили в покое, но у нее не было сил даже и сказать нам об этом, не то чтобы бороться с нами. Поэтому она молчаливо соглашалась слушать Домовушкины сказки, молчаливо принимала мои ласки или ласки Пса, когда тот подходил и клал свою большую лобастую голову на ее теплые колени, или равнодушно поднимала глаза на Паука, рассказывающего какой-нибудь очень уж смешной анекдот, она даже и улыбалась в нужных местах — одними только губами. И не спорила с Вороном, регулярно читавшим ей нотации на тему, что надо взять себя в руки, что жизнь не кончена, а, напротив, только начинается, и что она достаточно молода, чтобы надеяться, и что наоборот, она, Лада, должна быть благодарна судьбе за горький урок — в другой раз будет осторожнее и так сильно не обожжется. Лада кивала согласно и продолжала тосковать. Она пила, и ела, и ходила на работу, потому только, что так было нужно, так положено, неизвестно кем, и неизвестно зачем.
Жить под одной крышей с влюбленной девицей утомительно.
Жить под одной крышей с девицей тоскующей — невозможно. Как мы ни сочувствовали Ладе, как ни переживали за нее — все время говорить шепотом и ходить на цыпочках, как будто в доме глубокий траур неизвестно по какой причине, мы больше не могли.
Как это ни странно, первым не выдержал Ворон.
— Баста! — каркнул он однажды, раздраженный очередным выходным днем, проведенным Ладой в постели — она даже и не умывалась, и не причесывалась, и отказалась от еды. Домовушка, для которого отсутствие у кого бы то ни было, а уж тем более у Лады, аппетита служило показателем тяжелого, почти смертельного заболевания, всполошился в очередной за эти недели раз, и пристал к Ладе с термометром, а потом и с тонометром. Температура у Лады была нормальная, давление тоже. Домовушка расстроился до слез и устроил выволочку Петуху, под шумок сожравшему порцию оладушков со сметанкою, приготовленных Домовушкою для Лады. Выволочка была весьма чувствительна, и Петух, возмущенно квохча и топорща изрядно поредевший хвост, примчался в кухню — жаловаться Пауку. Жаб, по причине своего склочного характера, не мог остаться в стороне, и ему тоже досталось от разбушевавшегося Домовушки, и почти до полуночи на кухне продолжались разборки — кто что не так сказал, подумал и сделал. Ругались Жаб с Домовушкой, Петух обиженно кудахтал, даже и спать не пошел ради такого случая, Пес то вступался за Петуха, то лил мутные слезы на паркет, так что после пришлось подтирать внушительных размеров лужу; и Рыб встрял в перепалку, и ему тоже досталось. Что самое странное — даже и увещевания Паука в этот вечер не имели обычного успеха, их просто никто не слышал. Мы с Вороном повторяли в это время раздел, связанный с использованием волшебных трав — папоротника, горечавки, разрыв-травы и прочей флоры. Я, естественно, только частично находился в кабинете, душа моя, исполненная любопытства, была там, в кухне, обратившаяся в слух. Поэтому я путался, и делал ошибки, и был за то изрядно исклеван крепким клювом Ворона.
Наконец Ворон сдался — и каркнул то самое слово.
— Баста! — каркнул он. — Я отказываюсь работать в таких невыносимых условиях! Завтра пойдем в поле!
Я отвлекся от доносившегося из кухни шума и посмотрел на Ворона удивленно.
— В какое такое поле?
— В чистое, — буркнул Ворон. — И будем гулять в поле до тех пор, пока в нашу квартиру не вернется мир и покой.
Если вы думаете, что этих слов Ворона было достаточно, чтобы удовлетворить мое любопытство, плохого же вы обо мне мнения.
Конечно, я пристал к Ворону. Я подлизывался, я подхалимничал, я именовал Ворона преминистром и наимудрейшим из советников, я умильно мурлыкал безбожно преувеличенные комплименты его уму, его выдержке, его педагогическим талантам, вворачивая время от времени вопросики — маленькие, почти незаметные — о поле и о завтрашнем дне.
Ворон, падкий на лесть, как всякий министр, постепенно растаял, разнежился под ярким искусственным светом комплиментов и великодушно снизошел к моим просьбам. И кое-что разъяснил.
