Гичи Ване в Загорье

— И на Ивана Купалу ещё, — лукаво подмигнул Андрей.

Громовой Камень невольно смутился. Этим летом он опять с Джинни ходил в Купальскую ночь к озеру. Святочную "стенку" и масленичный кулачный бой он наблюдал зрителем, оценив, превосходство Мороза и Чернова над соперниками. И мастерство старших в шеренгах "стенки", так расставивших бойцов, что все более-менее, но вровень. И в кулачном все "его ученики" показали себя. Каждый три боя выдержал. Да, и их выбивали, но достойно держались, оба Мороза и Чернов и здесь ... вне конкуренции.

— И в одежде также. Ну, я как все, — усмехнулся Эркин. — И не хуже других. А полностью русским я не стану. Родился индейцем, ну так им и помру. — и стал серьёзным. — А учёба... Это другое. Это надо. Зачем учу? Чтобы знать. А почему мне это надо? Потому что я индеец. Знаю, нет, чувствую, что надо. Не могу объяснить, но...

— Мы поняли, — кивнул Громовой Камень.

— А тебе-то это зачем? — Большое Крыло насмешливо посмотрел на Андрея.

— Чтоб я братнего языка не знал?! — чуть-чуть преувеличенно возмутился Андрей. — На фиг, на фиг!

Никто не рассмеялся, и лицо Андрея стало злым.

— А ты мне кто, чтобы диктовать, как жить и чему учиться! Ты мне не пахан, а я тебе не шестёрка. Понял-нет?! Мы семья!

Он всё чаще пересыпал слова русской руганью.

— А ты мне не груби, — начал заводиться Большое Крыло. -Семья на крови держится. Твой семья, скажешь, до войны...

Андрей скрипнул зумами, сдерживая уже готовые вырваться слова. Громовой Камень напрягся, опустил правую руку в карман, готовясь к появлению в руке Андрея ножа. Но лицо Андрея стало каменно спокойным. И ледяным голос без малейших признаков ругани и блатной лексики.

— В моей довоенной семье было принято свободное владение пятью языками. Шауни пока только третий.

Теперь, отвернувшись к плите, сидел Эркин.

— И как тебя звали? До войны. Вы же все... угнали ребёнком, ничего не помню, никого не знаю. Не стал довоенную искать? А почему? Чего боишься? — со злой насмешкой спросил Большое Крыло.

Андрей хищно улыбнулся.

— Для напарника стараешься? Обойдётесь.

— Какого ещё напарника? — начал уже всерьёз злиться Большое Крыло. — Что вы оба...

Эркин повернулся к столу.

— Андрей, спокойно. Молчи, проговоришься.

— Да, брат, — кивнул Андрей. — Когда говорят, то проговариваются.

— А что за напарник, — продолжил Эркин, глядя в упор на Большое Крыло. — Он был с тобой в первый приезд. В штатском. Стрелял в меня. И допрашивал, пока ты и остальные в вашей... — он запнулся, подбирая слово.

— Кодле, — громким шёпотом подсказал Андрей.

Эркин досадливо дёрнул плечом и продолжил, будто не услышав.

— Вы переселяться уговаривали. Помотал он меня... от души. Придавит и отпустит. И снова. Не до конца придавит, не до конца отпустит. Известная... методика. Он охранюга, грушник. Ты не знал? Тебя и остальных в тёмную, что ли, использовали? Как расходный материал, да?

Большое Крыло побледнел, сжав стакан так, что только толщина стекла не позволила его раздавить. А Эркин продолжал.

— Я ему тогда ничего, нет, никого не сдал, и потом, когда он уже в форме и с пистолетом расстрелом грозил и по морде бил, а я в наручниках, я молчал. Так я сейчас заговорю? Хрен ему в глотку и в белы рученьки. Обойдётся без твоего отчёта. Или донесения? И не он напарник, а ты... подчинённый? В пехоте комбат, а в ГРУ... Он майор, а ты?

— Заткнись, — выдохнул наконец Большое Крыло.

— Заткнулся, — внешне спокойно кивнул Эркин, залпом допил свой стакан и поставил его на стол вверх дном. — Мне хватит.

Эркин встал и пояснил с отчуждённой улыбкой:

— Обычай это местный. Ну, знак, чтобы больше не наливали.

Андрей допил свой стакан, также поставил его вверх дном и встал помочь Эркину приготовить стол к чаю.

Вдвоём они быстро с привычной, как отметил Громовой Камень, ловкостью, когда каждый знает, что и когда делать, убрали ненужные тарелки и миски, постелили белую, но простую — без узоров и вышивки — льняную скатерть, поставили пузатые пёстрый чашки и заварочный чайник под чехлом-башней. Появился сахар: желтоватый кусковой для вприкуску и белый песок для внакладку, блюдца и печенье в вазочке, розетки и две банки-горшочка с вареньем: клубничным и вишнёвым.

Громовой Камень и Большое Крыло переглянулись. Им оставили их недопитые стаканы, тарелку с несколькими ломтями хлеба и мяса и початую бутылку. Дескать, допивайте, если хотите, а нам — асфальтовым — хватит. Ловки парни, давят фасон. Сказано же было: "Каждый пьёт, как хочет", — вот и соответствуйте своим... своим желаниям.

Громовой Камень и Большое Крыло допили и перевернули свои стаканы. И Андрей тут же убрал их и оставшуюся недопитой бутылку.

Эркин разлил по чашкам дымящийся тёмно-янтарный чай. Громовой Камень невольно принюхался.

— Что за чай?

— В Царьграде купил, — Андрей достал из шкафчика и протянул ему пёструю жестяную банку.

Заинтересовался и Большое Крыло.

— Никогда не видел, — вертел он её в руках, пытаясь разобрать надпись, прячущуюся в замысловатом узоре. — Индия?

Андрей пожал плечами.

— Похоже, смесь. Мы его на перегоне пили.

— Но без трав, — Громовой Камень, отхлебнул из чашки и прислушался к своим ощущениям. — Или я их не знаю.

— А, может, и Китай, — вступил в разговор Эркин. — Вон на банке, похоже, дракон.

Началось обсуждение марок и сортов. Все четверо дружно забивали этим то неприятное, угрожающее, что возникло между ними в конце разговора.

— А почему именно сюда поехал? — спросил Большое Крыло, начиная вторую чашку.

— Искали жильё и работу, — ответил Эркин. — Даже сначала работу.

-И больше нигде грузчики не нужны были? — усмехнулся Большое Крыло. — Или ты больше ничего не умеешь?

— Почему ж не умею, — пожал плечами Эркин. — Скотником умею. Пастухом на выпасе и перегоне. Мужскую подёнку знаю. Дрова там, мелкая починка по дому, косьба... И вот, к слову, на Равнине я бы такую работу нашёл? И чтоб не от случая к случаю, а постоянную, чтобы семью содержать? — Эркин требовательно смотрел в лицо Большого Крыла.

Большое Крыло медленно покачал головой.

— Да, скотоводства, ни стойлового, ни пастбищного у нас нет. В Эртиле некоторые держат, одну-две, коз там или овец, но справляются своей семьёй. И мужская подёнка... этим никто не зарабатывает.

— Ну вот. А батраком в деревню... — продолжил Эркин. — Нет, не хотел и не хочу. Да, я как неквалифицированная рабочая сила в отделе занятости значился. Но жена у меня... машинистка, чертёжница, переводчица. Ей работу смотрели. И школу дочке. Ну и жильё. Квартиру. А свой дом... Это и хозяйство своё. Я бы не потянул.

— Ну, это понятно. Но можно было и поближе найти.

— Поближе к чему? К Империи? — насмешливо улыбнулся Эркин. — Чтобы как раньше оглядываться и удара в спину ждать?

— Империи уже не было.

— А недобитки остались, — жёстко вставил Андрей.

— И не я один такой умный, — Эркин улыбнулся уже мягче. — Думаешь, почему у нас в городе столько репатриантов? В Пограничье мало кто возвращался, только у кого дом или родня сохранились. И то... чаще брали компенсацию за дом, если документы сохранились, и уезжали. Чем дальше, тем спокойнее, — и вдруг понимающе: — Думаешь, куда с Равнины лучше ехать? Так в Пограничье индейцам жизни не будет. Там они для всех цветными будут, а жить как цветные не умеют и не станут.

"Цветные" он говорил по-английски. Большое Крыло кивнул.

— А здесь? Тебя легко приняли?

— Да, — кивнул Эркин. — В бригаде два дня присматривались, ну и проверяли, каков я в работе. Во второй день прописали. Знаешь, что это?

— Ещё бы, — хмыкнул Громовой Камень.

Большое Крыло кивнул.

— Да, это повсеместное явление. Называется только по-разному. И ты прав. Племенную прописку ты бы не прошёл.

— Отработочные не проходят, — не спросил, а сказал Эркин. — И уезжают?

— Не проходят, — хмуро согласился Большое Крыло. — И не уезжают.

— Некоторые уезжают, — возразил Громовой Камень. — Я, когда выезжал, как раз с двумя до границы ехал. До Корчева добирались.

— Но это единицы, — возразил Большое Крыло. — А оставшиеся пытаются всё переделать по-своему.

— Новые племена? — удивился Андрей.

— Пока семьи и стойбища. И то уже выше головы проблем.

— Криминал появился, — догадался Андрей.

— Оправдывают репутацию, что все цветные воры, бездельники и пьяницы. А уж индейцы ещё всё молчком и сразу за ножи. — засмеялся Эркин. — Здесь до меня трое таких было. Не прижились, слиняли. А их репутация мне поначалу аукалась.

— А ты что? — заинтересованно спросил Большое Крыло. — Ну, спорил или...

— А ничего, — пожал плечами Эркин. — Жил как хочу, работал как умею. Меня быстро признали и с теми не путали.

— А о тараканах, что в Россию полезли, тебе не говорили? — хмыкнул Громовой Камень.

— В лицо нет, — твёрдо ответил Эркин. — А что за спиной... Так брань на вороте не виснет. Пословица такая у русских.

— И краснюком ни разу не назвали? — продолжал своё Большое Крыло.

— Бывало, — усмехнулся Эркин. — Только это не самое обидное. Ну, краснокожий я. Андрея вон там, — Эркин кивком показал куда-то за стену, но его поняли, — иначе как Белёсым не называли. И что? Цвет не обиден. Вот, — и перешёл на английский, — тупарём краснорожим, краснозадым, краснопузым меня надзиратели называли часто. И ещё как-нибудь.

— И не обижался?

— Обижаются на равного, — задумчиво и очень серьёзно ответил Эркин. — Вот раба или потом другого цветного я бил. А на надзирателя... да пошёл он! Про себя обругаешь и, считай, квиты. Или вон есть в бригаде такой... с первого дня ко мне цепляется. Смешно, но он меня вождём обзывает. Так он алкаш, ну, совсем уж спился. Это я на него обижаться буду? Пошлю вслух, если уж доведёт до, — усмехнулся, — до нужного градуса. А бригада-то за меня всегда встанет, и осадку... — запнулся, пропуская имя, — если зарвётся, сама ему даст.

— Обижаются на равного, — задумчиво повторил Большое Крыло.

Андрей кивнул.

— Не можешь или не хочешь ответить, так промолчи. Вышестоящего ненавидишь, нижестоящего презираешь. Молчать можно тоже по-разному.

— Ладно, — кивнул своим мыслям Большое Крыло. — А с именем у тебя как?

— Что как? — не понял Эркин. — Нормально всё у меня.

— Ну, зовут тебя по имени?

— А! — понимающе улыбнулся Эркин. — Ну, по документам я Эркин Фёдорович Мороз. Когда спрашивают, как зовут, говорю: Эркин Мороз. Обычно сразу: "Мороз, это пойдёт". И всё. Для всех я — Мороз. Или, — Эркин подмигнул Андрею, — Старший Мороз.

— А я вот, — поддержал шутку Андрей, — младшенький.

— А что? — весело продолжил Эркин. — Чем плохо быть Морозом? У меня и день рождения первого января. Если спрашивают, почему Мороз, я эту дату назову, и всё понятно, и все согласны.

— А Фёдорович почему? — всё ещё весело спросил Большое Крыло.

Эркин и Андрей быстро переглянулись

— Красиво звучит, — спокойным тоном, но исключающим дальнейшие вопросы, и вообще закрывая тему, ответил Эркин.

Молча выпили ещё по чашке.

— То, что сегодня было... — неопределённо как бы в пустоту сказал Большое Крыло.

— В первый раз такое, — пожал плечами Эркин.

— Догадываться можно, — кивнул Андрей. — Но... Думаю, завтра тебе скажут.

— Что скажут, то знать и будешь, — улыбнулся Эркин. — А так-то, про помочь я давно знаю. Ещё в лагере от угнанных обмолвки слышал. Мне самому беженское новоселье делали на второй неделе. Сделали бы и на первой, да там не сложилось. И всем новосёлам, кто в нашем доме, делаем.

— Здесь, ну, в Холостяжнике, — хохотнул Андрей, — всем домом гуляли. Все одновременно вселялись. Вот и пришли. Друзья, знакомые, соседи. У всех ещё с работы, их друзья...

— Расскажите, — попросил Большое Крыло.

— А что? — удивился Эркин. — Только у нас такое? На Равнине нет?

— По-всякому, — неохотно ответил Большое Крыло. — В семье, стойбище... Иногда род приходит на помощь. Переселившиеся, как правило, не участвуют.

Громовой Камень хмуро кивнул. Андрей и Эркин переглянулись, кивнули друг другу.

— Понимаешь, — как-то осторожно начал Эркин. — Раньше, ну, в Империю, помогать запрещалось. Вот отбирать, еду там, или что из одежды, за это надзиратель мог побить, но так, не очень. А вот поделиться, помочь... за это сильно били. Ещё в питомнике, с малявок начинали. Вот и нет к этому привычки.

— В спецприюте, — усмехнулся Андрей, — на десятерых пацанов давали девять кусков хлеба и смотрели. Кто без хлеба остался, тот слабак, не нужен такой, того и отсортируют, — и по-английски: — к ликвидации с утилизацией, — и быстрый взгляд в упор, — Перевести?

Большое Крыло и Громовой Камень одновременно покачали головами. Андрей встал, долил опустевший чайник и поставил на огонь.

— Да, — кивнул Эркин. — Помочь кому, — и по-английски: — это подставить. Показать, что тот слабый, работать не может, или ещё хуже, что болен. Надзиратель или хозяин увидит, так тебя только выпорют, что свою работу бросил, а его хорошо, если на торги, а то и прямо на Пустырь. Подлостью твоя помощь оборачивается. А за подлость... и от остальных получишь, — и виновато: — не могу об этом по-русски, но вы же поняли?

Громовой Камень и Большое Крыло кивнули. И ещё одна чашка в молчании.

— А вы вообще, когда это переселение затевали, о рабстве и отработках много знали? — вдруг спросил Эркин. — А то, даже там, в Алабаме, случалось. Местный, белый, а с рабами дела не имел и о рабстве ничего толком не знает. И не врёт. Начнёшь объяснять, рассказывать, так у него глаза на лоб лезут. Ну это если надзирателем не работал и своих рабов не имел. Те, да, знали. Но не всё. И не понимали ни хрена.

Большое Крыло кивнул.

— Да, так. И знали мало, и не понимали. О резервациях знали. А когда после капитуляции увидели и тех, кто уцелел, послушали... То и решили... Срочно спасать, кого успеем.

— Спасти-то спасли, — согласился Эркин. — Хэллоуина, я думаю, они бы не пережили. А отъезду их многие были рады. И белые, и цветные. Не любили их. И боялись. И не любили потому что боялись.

— Их? — переспросил Громовой Камень. — Ты себя к ним не относил?

— Нет, — покачал головой Эркин. — Я питомничный, раб по рождению. Мне, да, и рабы, и отработочные были чужими. Но с рабами мне поладить легче было. Мы... понимали друг друга. Цветом только отличались. А это... не самое главное.

— А здесь? — спросил Большое Крыло.

— Здесь я свой, — улыбнулся Эркин. — И репатрианты мне все свои.

— И когда ты это понял?

— А в лагере. Ещё в региональном. А в Центральный когда приехал, я там уже всё знал и понимал. И меня понимали. И с языком проблемы не было. Даже, — Эркин усмехнулся, — даже с баней. Я же до этого только душевые знал. В шайке мыться в региональном учился. И как с белыми на соседних койках спать, и за одним столом сидеть, и в общем кругу у курилки стоять.

— Да, — кивнул Андрей. — Два месяца, ну пока визу ждёшь и врачей с психологами проходишь... мозги на место встают. А это мы всё-таки уже год на свободе и сами по себе жили. А если бы сразу... — он передёрнул плечами как от озноба. И в ответ на не прозвучавший, но понятный вопрос Большого Крыла: — У каждого за плечами столько и такого висело... Кто в заваруху выжил. — Заваруху он назвал по-английски, и тут же пояснил: — Это в декабре и где-то до марта.