Гичи Вапе - продолжение

— Щупали и лапали? — заставил себя переспросить Большое Крыло.

— Да, надзиратели по своему выбору, а врачи на сортировке перед торгами всех обязательно. Были врачи, которые просто щупали, мускулы там, ещё что, а были, которые специально щипали, больно давили. Но тоже для проверки покорности. И это всё ничего. Это не самое страшное. И боль не такая, чтобы уж очень, — Эркин усмехнулся. — Перед торгами товар портить незачем. С этим ясно? — и повернулся опять к Красному Облаку, отвечая на непрозвучавший вопрос. — Да, с женщинами, девочками всё так же. Только насиловали всех.

— Замолчи! — не выдержала она.

— Я тебя не звал, — жёстко ответил Эркин. — Ты сама пришла. Теперь знаешь. И что с этим знанием делать, сама решай.

Она попыталась встать, но Большое Крыло рывком за руку посадил её обратно.

— Сиди! Сама напросилась, — и Эркину: — Дальше.

Эркин кивнул.

— Дальше, торги. Опять зал. Да, перед торгами давали помыться. Ну, по залу такие как ступеньки, что ли. Стояли в штанах, женщины отдельно, в рубашках на бретельках, коротких, до середины бедра, и грудь наружу. Совсем маленькие дети, пятилетки нагишом. И да, — он усмехнулся, — по сортам. Мужчины от малявок до мужиков, женщины, тоже от малявок и до баб. Индейцы обычно отдельно, но иногда вперемешку. Стойка рабская. Джентльмены и леди, — в его голосе на мгновение прорвалась клокочущая ненависть, — ходят, смотрят, щупают. Могут приказать спустить штаны или задрать рубашку. Надзиратели ходят за спиной, следят, чтобы стояли правильно.

Эркин остановился, переводя дыхание, потёр ладонью себе горло и опять сцепил пальцы в замок.

— Ну, это всё почти одинаково, что рабам, что отработочным, а вот когда купили и привезли на место... Раба просто бьют по лицу и дают поцеловать ударившую руку в ладонь. И всё. Ну, редко, но случалось, что дадут там хлеба кусок, воды глотнуть. Дескать всё, покорен, удар принял, поблагодарил. А вот отработочных сразу пороли, в кровь. И били почти до отключки. Так и говорили, что индейцы дикие, слов не понимают, рабы домашняя скотина, почти ручная, а это дикари, их ломать надо. Это так и называлось ломкой. Меня в двадцать лет в имение купили, надзиратель спьяну не посмотрел, что я раб. Ну, индеец и индеец. И на ломку отправили. Я болел потом долго. Надзирателю хозяйка штраф влепила за неправильную покупку, так он, пока штраф отрабатывал, в каждую получку меня отыскивал и лупцевал. За свой штраф.

Большое Крыло молча смотрел на чистую страницу своего блокнота. Он так ничего и не записал из сказанного Эркином. Красное Облако тихо плакала. Эркин упрямо тряхнул головой.

— Хотели услышать, так слушайте. Это всё так, пустяк не пустяк, но... ладно. А вот главная подлость с отработочными в другом. Из резервации забирали на три года. Вот привезли к хозяину, напороли и заставили работать. Пошёл счёт. И тут его продают другому беляку. Через торги или из рук в руки. И снова ломка, и счёт пошёл заново. А продать могут хоть за час до окончания срока. И так раз за разом. Не выдержал, сбежал. Поймали. Если остался жив после наказания за побег, то ставят клеймо на спину, и срок уже десять лет. И опять ломка сначала. И перепродать могут опять же в любой день и час. Второй побег. Поймали, наказали. Если выжил, второе клеймо и номер на руку. И он уже полностью раб. Третий побег это уже смертная казнь. Говорят, для этого таких специально привозили в резервацию и казнили у всех на глазах. Для вразумления.

— Хватит, — тихо сказал Большое Крыло.

Эркин усмехнулся.

— Понял теперь, почему они, ну, отработочные, такие? Это ещё не всё. А работали отработочные кто как, но, в основном, плохо, и с нами, рабами, во вражде, и в работе старались свой груз на нас перекидывать. Дескать вы — рабы, вы и работайте, а мы свободные. Ну и получали в ответку. Надзиратели ругались, могли и побить, но не сильно. Они этой вражде, как и ссорам из-за еды не препятствовали. Смешно им было смотреть, как мы друг друга за кусок хлеба уродуем. И после Свободы... промышляли мелким воровством по фермам. В город мы, бывшие рабы, их не пускали. Они напакостят и усвистят в резервацию, а полиция нас утюжит и мордует.

— Ссоры из-за еды? — тихо спросила Красное Облако.

— Ну да, — кивнул Эркин. — Что успел заглотать, то и твоё, что не успел, то уже в чужой глотке. А из неё не вынешь. Стол в рабском бараке длинный, общий. Рабская кухарка расставила миски, навалила каши, мы все у двери стоим слюну глотаем, -Эркин рассказывал теперь весело, не просто улыбаясь, а смеясь. — Надзиратель махнёт рукой, и мы к столу по своим местам. И сразу за миски хватаемся. Какое там руки мыть, на секунду отвернись, и твою миску очистят. Одной рукой миску держишь, другой ложкой орудуешь.

Большое Крыло прикусил губу, сразу вспомнив эти безобразные драки за общим столом в столовой эртильской школы, где временно разместили переселенцев. И как те стояли в спортзале, где их собирали для распределения по стойбищам. Для них это было... да, то же самое.

— Ну, как? — Эркин всё ещё смеясь, оглядел их. — Всё поняли?

Теперь о рабах.

Эркин вдохнул-выдохнул, расцепил пальцы, размял их, помассировал, снова соединил в жёсткий сдвоенный кулак и полностью перешёл на английский.

— Ну, начнём с начала. С рождения. Как и от кого рабы рождаются. Помнишь, я рассказывал тебе, что бывает, когда мужчина цветной, а женщина белая? — и кивнул, не дожидаясь ответа. — Помнишь. А когда наоборот? Он белый, а она цветная. Он хозяин, а она рабыня. Если его собственность, то тут только его хозяйская воля. Когда и как, он решает. А если она чужая? Ну, другой у неё хозяин. То тут джентльмены, — слово прозвучало ругательством, — между собой договариваются. Перекупить, взять в аренду, в гостях полакомиться, вместо долга получить. Опять же не ей решать, а любое трепыхание — это уже неповиновение и наказание за него очень серьёзное.

Красное Облако испуганно смотрела на него, полуоткрыв рот, Большое Крыло угрюмо рассматривал свой чистый блокнот.

— Ну, а ребёнок если? Так тут совсем просто, — и вдруг на шауни, очень правильно, без малейшего акцента: — Чья кобыла, того и жеребёнок, — и опять по-английски. — Правильно?

— Но это... о животных, — неуверенно пискнула Красное Облако. — О скотине.

Эркин насмешливо посмотрел на неё.

— А мы, рабы, и есть скотина. Только двуногая и немного говорящая. Но есть ещё вариант. И он, и она рабы. Это когда хозяева решили разведением двуногой скотины заняться. И вот опять же джентльмены, а бывает и леди, ну, хозяева с хозяйками договорятся и отбирают у себя самцов и самок для случки.

Эркин со злой насмешкой оглядел покрасневшую Красное Облако и еле сдерживающего рвущуюся наружу ругань Большое Крыло.

— Да, именно так они нас и называли. Это когда вежливо, а то и другие названия были, но они не для ваших ушей. Да и я сорвусь, если вслух скажу. Ну вот. Как отбирали и договаривались? Как на торгах. Приезжали в гости, смотрели, щупали. Обычно смотрели самцов, но тоже по-всякому бывало. Потом привозили... рабынь. Для случки отдельные клетушки были. В отдельном бараке, или ещё где. Но сами клетушки везде одинаковые. Нары низкие, и, как положено, кольцо в стене с цепью для приковывания. К кольцу крепится цепь с ошейником. Не длинная, но сесть или лечь на нарах даёт. И вот тут по-разному. Или сначала рабов, отобранных на случку, заводят, приковывают, дают выпить растравки.

— Чего?! -изумился Большое Крыло. — Спиртного?

— Нет, — засмеялся Эркин. — Это такой... а, вспомнил, возбудитель называется. Ну, чтобы уже ничего, кроме траха не хотелось. Вталкивают к нему рабыню, и дверь захлопывают, запирают. На замок или на засов. У разных хозяев по-разному. Понимаешь, треплются об этом много. Рассказывают где как, — новая усмешка, — у кого как было, скольких дали. Ну вот, сутки держат взаперти. Потом выпускают, дают пожрать, поспать, и снова в камеру, кружка растравки и по новой. И так несколько суток. Потом выпускают в общий барак и пошёл на обычную работу. За рабынями присматривают и, когда заметно, что затяжелела, возвращают хозяину. Ну вот, привезли рабынь, которых на случку возили, и ходит она, беременная, до родов. Нет, если хозяин, — злая улыбка и прорывающая в голосе ненависть, — разумный и о скотине заботится, то и работу полегче, и паёк получше. Дают родить, и до года ребёнок с ней у груди, пока она грудью кормит. А в год он уже и другое есть может. И вот тут... ещё одна подлость. В год ребёнка отбирают и отправляют в питомник. Зачем такое? А чтоб ни она, ни он, ни ребёнок не знали, кто и от кого. Чтоб... не привязывались. Так что ни один раб своих родителей не знает, отца в глаза не видел, а мать помнить не может, ну, не помнишь себя таким маленьким. Да, у мулатов и метисов отец всегда белый. Хозяин, надзиратель... по-всякому. Отработочных на случку редко отбирали. Слышал об этом, это когда трёхкровок хотят получить. Ну, и покроют мулатку индейцем. Но... детей-то всё равно в год отберут, а парень и знать не знает, откуда к нему... — Эркин проглотил уже готовое вырваться слово, — к нему привозили, куда потом увезли, и кто там родился. Нет у рабов ни детей, ни родителей. Вот и ещё одно, из-за чего у рабов с отработочными было... — снова проглоченные слова. — В резервациях же до двенадцати лет, а то дольше держали. Про отцов не знаю, говорили, что женщин чаще мужчин с места на место перевозили, но матери-то у них были. Вот они и заносились перед нами, что мы безродные, матерей-отцов не знаем, ну и... хлеще, чем за жратву, дрались из-за этого.

Красное Облако сидела, закрыв лицо ладонями, Большое Крыло теперь рассматривал окно, старательно отводя взгляд от Эркина.

— А без хозяйской воли, без белого приказа ни-ни. В общем бараке женщин отдельно от мужчин приковывали, следили, чтоб... Рабыня должна под кого приказано ложиться и рожать, когда разрешено и от кого велено. Но, мы всё равно... Ведь когда запрещено, то нам надо. Но если просто улучили момент, трахнулись и разбежались, то это ещё ничего. Ну, выпорют, ну, побьют, ещё как-нибудь поиздеваются... а вот, если чувство... настоящее... то это уже неповиновение. И за это... трамвай. И обязательно у всех на глазах. Чтоб видели и вразумлялись.

Эркин шумным всхлипом перевёл дыхание.

— Трамвай... это... — не договорил Большое Крыло.

— Оно, — кивнул Эркин. И чётко выговаривая слова, явно цитируя книжный текст: — Групповое изнасилование с нанесением тяжких телесных повреждений вплоть до летального исхода. После трамвая не живут. Кто выжил, то сам себя кончает. Надзиратели... участвуют. С гоготом, смехом... Им это весельем было. Одни... — снова проглоченные, но понятные ругательства. — А кому неохота, так те за нами следят. Чтоб смотрели, не жмурились, не отворачивались. А то рядом с этими ляжешь, — и твёрдо. — Не со слов говорю. Я видел это. Каждому рабу хоть раз, да показали. Это самое страшное. Страшнее этого ничего нет. И бывало... нет, не могу. Сам пойми и догадайся.

Тихий плач Красного Облака, шевелящиеся в беззвучных ругательствах губы Большого Крыла, исступлённо застывшее лицо Эркина.

Несколько секунд Эркин посидел, закрыв глаза, потом шевельнул плечами, будто стряхивая что-то, и продолжил:

— Ну, увезли детей в питомник. Там первая сортировка на выживаемость, прошедшим ставили номер и уже всё, на всю оставшуюся жизнь раб. Да, питомники разные были. Питомники для выращивания и отдельные для разведения. Я, — и снова улыбка, от которой страшно меняется лицо. — из разведенческого. Там отбирали сразу после рождения и следили, чтобы выкармливали другие... кормящие. Их ещё молочницами называли. И дойными самками. Так что свою мать я ни разу не видел. Как и она меня. И с пяти лет нас в работу брали, помогать уборщицам, носить, таскать, мыть. Почему я и знаю об этом. А в остальных питомниках растили до пяти лет, приучали к повиновению и прочему рабам положенному. И в пять лет основная сортировка, хотя выбраковки больных и слабых постоянно шли. И на торги. И пошло-поехало.

Эркин снова потёр себе горло, заставляя себя успокоиться.

— И вот ещё о детях и родителях рабских. Был ещё, не знаю, закон или обычай такой. Что десятого ребёнка отдают. Но это только по воле хозяйской. И вот ставят перед рабом или рабыней мальца, а могут и взрослого и говорят, что от тебя много рабов родилось, вот и получи в награду... сына или дочь. И тому, что теперь это мать или отец твой, слушай, люби и почитай. Меня так, ну, захотел надзиратель, гнусняк был редкостный, повеселиться-поиздеваться, и старику-скотнику негру в сыновья определил. Все рабы ржали, насмешничали, издевались, как могли. Ну и надзиратели, конечно. А старик, да, Зибо за две зимы до Свободы умер, он так и верил. Целую историю придумал, что привозили, дескать, ему персонально из питомника. С отработочными так не шутили.

Эркин вздохнул, секунду посидел, закрыв глаза, и продолжил:

— А заканчивалась рабская жизнь в Овраге. Или сначала на Пустырь и уже оттуда в Овраг. Пустырь... Это место такое, туда хозяева старых, больных и тех, кто работать не может, или сильно трепыхливых, а самому убивать неохота, свозили. Забор в два роста, колючая проволока поверху. И будка для сторожа у ворот. Вот привезли и бросили голого без еды и воды умирать. Зимой, хоть холод и снег, быстро замерзали, а летом... долго. Трупы вывозили в ближайший Овраг. Теперь Овраг. Это как ров длинный глубокий, привезли трупы, свалили, известью от заразы и землёй присыпали, друг на друга, штабелем. Дошли до верха, стали рядом класть. Там свои овражные бригады из рабов были, жили рядом в рабском бараке, ну и забор, охрана, надзиратели. Как положено. Отработочных, кстати, туда же на Пустырь или в сразу в Овраг свозили. Не слышал я, чтобы кого-то, кто отработку закончил, обратно в резервацию отправили. Вообще, чтоб дали отработку закончить и отпустили, никто не слышал.

Эркин перевёл дыхание, тряхнул головой.

— Ну и вот вся она, жизнь рабская. От питомника до Оврага. Редко кому из дворовых работяг больше сорока лет удавалось продержаться.

Эркин снова вдохнул-выдохнул, помотал головой, будто стряхивая что-то невидимое с волос, улыбнулся уже открыто и перешёл на русский язык.

— Ну, о чём ещё рассказать? Или хватит?

— Хватит, — выдохнул, поворачиваясь к нему, Большое Крыло.

— И в протокол ничего не записал? — подчёркнуто удивился Эркин. — Что ж так?

— И так не забуду.

Большое Крыло захлопнул свой блокнот и убрал в карман пиджака. Красное Облако, всхлипнув, вытерла лицо и также убрала оставшийся чистым блокнот. Эркин кивнул, с печальной улыбкой глядя на них.

— Понял теперь, — он по-прежнему обращался к Большому Крылу, — что "жрали вместе" значит? Это высшее доверие. Андрея когда прописывали в Цветном, меня так и спросили, — и по-английски: — Работали вместе или жрали вместе? Я сказал, что и то, и то. И нет вопросов ни ко мне, ни к нему. И мы вместе и заодно. Напарники. Понял?

Большое Крыло кивнул.

— Да. Ты поэтому парней на обед позвал?

— И поэтому тоже, — улыбнулся Эркин. — Вместе мы уже работали, надо было закрепить. А давай и с тобой так, а? Приходи ко мне сегодня на ужин.