Бой без конца

Вайми остановился на краю света от костра.

— Что тебе нужно, старик?

— Предложить сделку, — Каэлен поднял на него взгляд. — Ты хочешь защищать. У тебя есть ярость и ловкость. Но тебе не хватает знания. Ты не знаешь врага. Я — знаю.

Он вытащил из складок своей простой одежды свиток тонко выделанной кожи. На нем были начертаны странные символы и схематические карты.

— Я знаю их язык. Знаю, как они мыслят. Знаю, какие отряды уже стоят на берегу Моря и куда они направят свои глаза после первых заморозков. Ты можешь быть их кошмаром, мальчик. Но кошмар без стратегии — всего лишь дурной сон, который забывается к утру.

Вайми смотрел на свиток, и внутри него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Это было именно то, что ему было нужно. Но цена... Он чувствовал ее кожей.

— А что ты хочешь взамен? — его голос прозвучал хрипло.

— Тебя, — просто сказал Каэлен. — Вернее, твои глаза и уши. Я дам тебе знание. А ты будешь приносить мне сведения. Не только о найрах. Обо всем. О движении зверей, о новых растениях, о настроениях в общинах Аниу... Твоя любовь к наблюдению, твоя проклятая жажда "понять" — это ценнее любого клинка. Я сделаю из тебя не просто охотника, а разведчика. Того, кто видит картину целиком.

Вайми стоял неподвижно. Это было... искушение. Легализация его "теневой лжи", возведение её в ранг ремесла, искусства. Получить знание, чтобы лучше защищать. Но чтобы получить, нужно было отдать. Отдать часть своей свободы, часть своих открытий этому циничному старику, который торговал правдой, как другие торгуют шкурами.

"Я не позволю, чтобы всё, пережитое мной, изменило меня", — снова прозвучал в нем его девиз. Но что было "изменением"? Отказ от помощи и слепое блуждание в темноте? Или принятие этой помощи и превращение в то, чем он, возможно, никогда не хотел быть — в часть сети Каэлена, в инструмент?

Он посмотрел на свои руки — цепкие, сильные, с твердой кожей на ладонях. Руки охотника. Руки мечтателя, способные плести венки и чувствовать малейшую шероховатость коры.

— Я не хочу быть твоим инструментом, — выдохнул он.

— Все мы чьи-то инструменты, мальчик, — покачал головой Каэлен. — Ты — инструмент своих мечтаний. Я — инструмент выживания нашего народа. Твой брат — инструмент власти. Выбери, в чьих руках ты будешь более... эффективен.

Это был самый тяжелый выбор в его жизни. Тяжелее, чем решить, драться или бежать. Это был выбор пути.

Вайми молчал долго. Потом подошел к костру, сел напротив старика и протянул руку.

— Дай мне посмотреть, — сказал он тихо.

Каэлен беззвучно улыбнулся и протянул свиток.

Вайми развернул его. Его глаза, приспособленные видеть серп и тень на вечерней звезде, теперь скользили по чужим символам, по линиям чужих крепостей и маршрутов чужих отрядов. Он не понимал всего, но понимал достаточно. Это был язык силы. Язык войны. Язык, на котором он теперь должен был научиться говорить, чтобы его тихий язык красоты не был стерт навсегда.

Он поднял взгляд на Каэлена. В его густо-синих глазах не осталось ни ярости, ни сомнений. Лишь холодная, бездонная решимость и горечь первого, добровольно принятого рабства.

— Я буду твоими глазами, — сказал Вайми Анхиз, Мечтатель. — Но я останусь своими руками. И своим сердцем. Любой ценой.

И в тишине ночи, под переливчатый шепот листьев, была заключена сделка. Не между друзьями и не между врагами. Между двумя одинокими стражами рушащегося мира.

Сделка с Каэленом висела на Вайми тяжелым, невидимым плащом. Знание, которое старик вложил в его сознание за несколько дней их совместного пути, было не светом, а густой, удушающей тьмой. Он узнал о дисциплине найров, об их жажде земли, об их презрении ко всему, что они называли "диким". Он выучил десятки их слов, лишенных поэзии, но полных практического смысла: "осада", "авангард", "резерв". Его собственные, придуманные для краткости и красоты слова, казались ему теперь детским лепетом.

Он вернулся в лагерь Аниу не как возмущенный юнец, а как молчаливый носитель дурных вестей. Он прошел прямо к Вайэрси, мимо удивленных взглядов соплеменников, и бросил на землю между ними не свиток Каэлена — тот он оставил у себя, — а свою новую, сплетенную из веток и камней карту-макет местности, похожую на ту, что он отдал Лине, но куда более сложную и испещренную значками.

— Они не ушли, — сказал он без предисловий. Его голос был плоским, лишенным прежней горячности. — Они отступили к берегу Моря. Их лагерь — здесь. — Он ткнул пальцем в точку на макете. — Там не трое. Там как минимум пятьдесят. Следующий корабль ждут к полнолунию.

Вайэрси смотрел то на макет, то на лицо брата. Он видел перемену. Видел ту самую холодную ясность, которую всегда хотел в нем видеть, но теперь она пугала его больше прежнего безрассудства.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он тихо.

— Я видел. Я слышал. Я узнал, — ответил Вайми, и в его словах не было вызова, лишь констатация. — Они придут с востока, где склон наиболее пологий. Здесь, — его палец переместился на узкое ущелье, — мы можем встретить их. Не в открытом бою. Мы загоним их в каменный мешок и обрушим на них скалы. У них нет наших глаз для ночи. Их сила — в строю, на открытой местности. Мы не дадим им этой силы.

Он говорил не как младший брат, предлагающий идею, а как стратег, излагающий единственно верный план. И Вайэрси, привыкший командовать, слушал. Впервые он слушал младшего брата не снисходительно, а с растущим, леденящим душу уважением.

— Ты предлагаешь убивать, — сказал наконец Вайэрси. — Залить нашу честь кровью.

— Я предлагаю выживать, — поправил его Вайми. — Они не оставят нам выбора. Тот, кто пришел сломать деревянную птицу, не пощадит и живую.

План был принят. Не сразу, не без споров, но железная логика Вайми, подкрепленная пугающей детализацией его знаний, переломила сопротивление старейшин. Он больше не был "Мечтателем" или "Бродягой". Для соплеменников он стал "Золотым", но не из-за цвета кожи, а из-за ценности его информации. К нему приходили за советом, его слова взвешивали. И он видел в их глазах тот же страх, что был в глазах юнца-чужака. Страх перед тем, кого не понимают.

С Линой стало сложнее. Он приносил ей цветы, сидел с ней у озера, но его мысли были далеко. Он мог, глядя на неё, внезапно произнести: "Их лучники становятся в шахматном порядке. Первый ряд стреляет, второй заряжает. Интервал — три секунды. Нужно научиться атаковать в эти три секунды".

Она смотрела на него, и в ее глазах была не обида, а глубокая печаль.

— Ты говоришь на чужом языке, Вай, — сказала она однажды, перебирая стебли подаренных им цветов.

— Это язык, который может нас спасти, — ответил он, глядя куда-то сквозь нее.

— А... их? — тихо спросила она. — Их он спасет?

Он не нашелся что ответить. Потому что не знал ответа. Его внутренний мир, его святая святых, теперь был завален картами и тактическими схемами. Он по-прежнему видел красоту. Видел, как звезды отражаются в глазах Лины, как инеем ложится лунный свет на её волосы. Но между ним и этой красотой теперь стояла прозрачная, но неразрушимая стена — необходимость.

Он тренировался не только в стрельбе и лазании. Он тренировал свой ум. Сидя в засаде, он мысленно прокручивал десятки вариантов развития атаки, учился предугадывать действия противника, основываясь на их логике, а не на своей. Он заставлял себя думать, как они. И каждый раз, выходя из этого состояния, он чувствовал себя... запачканным.

В одну из таких ночей, когда он сидел на дереве, вглядываясь в даль, к нему бесшумно подобрался Вайэрси. Брат долго молча смотрел на него.

— Ты прав, — наконец сказал Вайэрси. — Твой план... он хорош. Мы готовим завалы в ущелье. Учимся сигналам, которые ты придумал.

Вайми кивнул, не оборачиваясь.

— Я не хочу быть правым, — тихо сказал он. — Я хочу, чтобы они просто... ушли.

— Они не уйдут, — констатировал Вайэрси. Пауза. — Отец и мать... они гордились бы тобой. Не только твоей силой. Твоей головой.

Это признание, которого Вайми ждал всю жизнь, прозвучало теперь как горькая насмешка. Он добился уважения брата, став тем, кем никогда не хотел быть — расчетливым воином, стратегом, почти таким же чужим для своего народа, как и для найров.

— Они гордились бы тем, кто я был, — поправил он, оборачиваясь. Его лицо в лунном свете было прекрасным и пугающим, как древнее изваяние. — А кто я сейчас... я и сам не знаю.

Он спрыгнул с дерева и растворился в ночи, оставив брата в одиночестве. Он шел к озеру, к Лине. Ему нужно было хотя бы на мгновение прикоснуться к тому миру, который он защищал, чтобы вспомнить — ради чего все это. Чтобы вспомнить вкус тех слов, что он придумывал не для войны, а для красоты. Чтобы напомнить себе, что где-то глубоко внутри, под слоями чужих знаний и тактических схем, всё ещё живет мальчик, который мог два дня подниматься на гору, чтобы увидеть рассвет.

Он нашел её не у озера, а на маленькой, скрытой от всех поляне, куда они иногда уходили, чтобы быть совсем одними. Она сидела, прислонившись к старому, покрытому мхом камню, и смотрела на светлячков, танцующих в воздухе. Они вспыхивали и гасли, как крошечные, живые звезды. Когда-то он мог просидеть рядом с ней всю ночь, завороженный этим зрелищем, чувствуя, как время теряет смысл.

Теперь он стоял на краю поляны, и его взгляд автоматически оценивал местность: камень — хорошая точка для обзора, густые заросли по краям — укрытие, единственный подход — с подветренной стороны... Он поймал себя на этом, сжал кулаки и силой воли заставил отбросить тактические расчеты. Он просто хотел видеть её. Видеть светлячков.

Он подошел и опустился рядом. Не прикоснулся к ней, не положил голову на колени. Он просто сидел, чувствуя, как холодок знаний, принесенных из мира Каэлена, цепко держит его изнутри.

Лина не повернулась.

— Ты пахнешь дымом, — тихо сказала она. — Не нашим. Чужим. И одиночеством.

Он не стал отрицать. Он смотрел на мерцающих насекомых, и его память, предательская и точная, выдавала ему сравнение: "Ритмичные вспышки. Как сигналы дальнего наблюдения. Можно разработать код..." Он заставил мысль замолкнуть, стиснув зубы.

— Я помню, — начал он, и голос его прозвучал хрипло, будто давно не использовался для тихих слов, — как мы с тобой следили за пауком, который плел сеть между ветвей. Ты сказала, что он ткет узелки из лунного света. И весь следующий день я смотрел на паутину и видел в ней не ловушку, а застывшее сияние.

Он замолчал, сглотнув ком в горле.

— А сейчас я смотрю на паутину и вижу идеальную конструкцию для замедления движения. Вижу слабые точки крепления. И думаю, как её воспроизвести, чтобы запутать врага.

Лина наконец повернула к нему лицо. В свете светлячков ее глаза были огромными и печальными.

— Ты не позволил им изменить себя, Вай. Ты сделал это сам. Добровольно. Ты... превратился в машину.

Его будто ударили. Но это была правда. Горькая, неоспоримая правда. Он кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Знаешь, что я вижу, глядя на них? — она кивнула на светлячков. — Я вижу, как они ищут. Каждая вспышка — это вопрос в темноте. И ответ другой вспышки. Они не воюют. Они говорят. На своем, красивом языке.

Вайми смотрел на них, и вдруг острота его зрения, всегда бывшая его гордостью, обернулась проклятием. Он видел не просто огоньки. Он видел сегменты их брюшек, напрягающиеся для свечения, видел дрожание прозрачных крыльев. Он видел биологический механизм, а не чудо. Знание, полученное от Каэлена о повадках насекомых и их использовании для определения местности, легло мертвым грузом на живую картину.

Он закрыл глаза, но картина не исчезла. Она была выжжена на его сетчатке.

— Я не могу... отключить это, — прошептал он с отчаянием. — Я не могу "разучиться" видеть. Я пытаюсь вернуться. К тому, что было. Но дверь, кажется, закрылась с той стороны.

Лина медленно протянула руку и коснулась его ладони. Её пальцы были теплыми. Живыми.

— Может, не нужно возвращаться к тому, что было, — сказала она так же тихо. — Может, нужно найти... новую красоту. В том, что ты есть сейчас. Не вместо старой. Рядом.

Он сжал её пальцы, словно тонущий. Новая красота? В тактических схемах? В картах вражеских укреплений? В холодном расчете, как эффективнее лишить жизни?

— Я ненавижу это, — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучала не сдержанная ярость, а беззащитная, детская боль. — Я ненавижу чужаков не за то, что они пришли с мечами. Я ненавижу их за то, что они заставили меня увидеть мир их глазами. Заставили меня принять их правила. И я... я становлюсь в этом хорош. Я чувствую это.

Он поднял на нее взгляд, и в его густо-синих глазах, таких огромных в полумраке, стояла неприкрытая мука.

— Что со мной будет, Лина? Когда это закончится? Смогу ли я снова просто смотреть на рассвет? Или я всегда буду видеть в нем лишь "освещение, благоприятное для атаки с востока"?

Она не знала ответа. Она лишь притянула его к себе, и он, наконец, обнял её, спрятав лицо в ее шее. Он не плакал. Он дрожал, как струна, готовая лопнуть. Он был мечтателем, заблудившимся в лабиринте собственного разума, и каждый поворот в этом лабиринте вел его к безжалостной реальности, которую он так отчаянно пытался понять, чтобы защитить свою мечту.

И он с ужасом понимал, что самая страшная битва ждет его не в ущелье с врагами, а здесь, внутри. Битва за то, чтобы, став оружием, не забыть, что ты — человек. Чтобы, научившись языку войны, не разучиться говорить на языке светлячков. И исхода этой битвы не мог предсказать даже его стремительный, всё просчитывающий ум.

Он не нашел ответа в объятиях Лины. Лишь временное, хрупкое затишье, как глаз бури. На следующее утро его разум снова был чистым и холодным, как лезвие. Чувства были роскошью, которую он не мог себе позволить. Была работа. Наблюдение.

Он ушел до рассвета, даже не попрощавшись. Его путь лежал к берегу Моря, к лагерю найров. Он двигался не как тень и не как охотник, а как нечто иное — безмолвный, неосязаемый сборщик фактов. Его тело выполняло свою работу с автоматической точностью, в то время как его сознание было разделено. Одна часть, острая и ясная, фиксировала каждую деталь: количество палаток, расположение часовых, дислокацию коновязей. Другая, отстраненная и почти бесстрастная, наблюдала за самой собой со стороны, с горьким любопытством отмечая, насколько эффективно он стал этим инструментом.

Он устроился на скальном выступе, замаскировавшись так, что даже пролетавшая птица не заметила бы его. Лагерь найров лежал внизу, как муравейник, кипящий чуждой ему жизнью. И тогда он увидел её.

Среди однообразных, грубых фигур в кольчугах и кожи она двигалась с иной пластикой. Женщина. Её темные волосы были заплетены в тугую, практичную косу, а одежда, хоть и простая, сидела на ней не мешком, а подчеркивая стройность стана. Но дело было не в этом. Он наблюдал, как она обходила лагерь. Её взгляд, быстрый и цепкий, выхватывал то, что другие не замечали: трещину в древке копья, слабину в растяжке палатки. Она не просто смотрела — она видела. И в этом было их странное, тревожное сходство.