Цзян Чэн/ Цзян Ваньинь

Передача самой Чэнцин — это тоже важный момент в завершении ветки отношений между Вэй Усянем и Цзян Чэном. В момент проникновения в храм Цзян Чэн был на изрядном взводе, да и передавать флейту сразу было бы слишком опрометчиво. Лань Сичэнь с запечатанными духовными каналами, и печать надо регулярно возобновлять, Ванцзи вынудили это же сделать самому себе, и он, определённо нахватавшись от своего возлюбленного способности искать лазейки в условиях, явно постарался сделать так, чтобы печать слетела поскорее — всё же по силе он не уступал брату. Оставалось лишь этого не выдавать. Вэй Усяня и вовсе в расчёт особо не брали — его нынешних духовных сил слишком мало, чтобы ждать чего-то. Казалось, что достаточно проследить, чтобы он не свистел, не разбрасывался талисманами и не выписывал прокушенными пальцами кровавые знаки — единственное, что он был способен сделать на данный момент. В дораме это всё показано заметно иначе, но тут уж вопросы к сценаристам и тому, как именно они это обосновывали. Я пока придумать не смогла. Сделанная на скорую руку на горе Дафань бамбуковая флейта погибла, отбивая стрелу, пущенную в Цзинь Лина, и это урезало возможности Вэй Усяня, однако за всеми разговорами момент был всё же упущен — талисманы оказались разбросаны, по всей видимости, схожим образом так, как Усянь запускал бумажного человечка в Благоуханный дворец, только без вселения сознания. Цзинь Лин мальчишка, Не Хуайсана, которого приволок Су Шэ, и вовсе за помеху никто не считал, пока Цзинь Гуаньяо на пороге смерти не понял, кто был закулисным игроком всё это время. Ситуация балансировала на грани, малейшая ошибка могла оказаться роковой, и именно поэтому Цзян Чэн передал Чэнцин в нужный момент — когда в храм вломился превратившийся в сильнейшего лютого мертвеца Не Минцзюэ. Чтобы его укротить, Вэй Усянь должен был действовать привычным способом и в полную силу, а тут одним свистом не обойдёшься. Это в очередной раз доказывает, что дураком Цзян Чэн никогда не был — его подводили исключительно эмоциональность и порывистость. Когда всё закончилось, и Вэй Усянь спросил, может ли он оставить Чэнцин себе, Цзян Чэн ответил, что она всегда принадлежала своему хозяину. Чэнцин никогда не была для Цзян Чэна просто трофеем с поверженного предателя и виновника гибели его семьи. Это была, скорее, памятная вещь о близком человеке.

Вэй Усянь всегда легче относился к трудностям, умел переносить боль — кроме части душевных ран — и решаться там, где другие могли подолгу топтаться на одном месте. Он сумел отпустить прошлое и начать снова радоваться жизни. Скрепя сердце, то же самое сделал и Цзян Чэн, когда позволил названому брату уйти не попрощавшись. Он, наконец, получил возможность обрести хоть какой-то покой в душе, да и мир не настолько велик, чтобы однажды их пути с Усянем не могли пересечься снова. Может, как раньше, за кувшинчиком доброго вина им уже и не посидеть, однако более-менее нормально поговорить они всё же смогут. А, может... Впрочем, как говорится, это уже совсем другая история и огромный простор для фикрайтеров.

Собрав всё это воедино, я начинаю понимать, что означали слова Цзян Фэнмяня, что его сын плохо понимает девиз ордена "Стремись достичь невозможного!". Само понятие "невозможное" весьма расплывчатое, что и способно затруднить понимание этих слов. Для каждого оно своё, единого шаблона нет. Вэй Усянь понимал девиз, поскольку он редко видел перед собой недостижимое. Он обладал более гибким умом и широкими взглядами, он стремился помогать и защищать, невзирая на сложности, и был сломан осознанием, что это мало кому нужно. Цзян Чэну понять это оказалось сложнее — он шёл с несколько другими установками, которые формировали в нём иное представление об этом самом "невозможном", однако он исполнял этот девиз, когда воевал и работал над восстановлением ордена. Мало кому было бы это под силу, а Цзян Чэн сделал, причём в сравнительно небольшой срок. Большой ценой, но сделал. Понимал ли он это? Я не знаю. Но то, что он почувствовал себя униженным, о чём и сказал в храме, говорит, что нет, поскольку всю жизнь общество и часть окружения прививали ему вполне конкретные понятия, от которых он не смог отступить. Основателем клана Юньмэн Цзян был заклинатель-уся, и, скорее всего, те нравственные принципы, которые были им присущи, и легли в основу того, что стало частью ордена. В те времена это определённо казалось утопией — равенство, благородство(настоящее, а не показное), справедливость, стремление помогать, невзирая на сословие и прочие условности. Возможно, сам девиз должен был стать ориентиром, а не неким условием, обеспечивающим что-то. Понять это сложно.

Под конец хотелось бы ещё раз отметить актёрскую работу, проделанную Ван Чжочэном. Даже кое-какие слабости сценария и изъяны постановки не отменяют того факта, что работа со всеми актёрами была проделана на отменном уровне, а сами ребята отыграли на совесть, отнесясь к своей задаче со всей ответственностью. К тому же где-то промелькнула инфа, что Чжочэн снимался, когда ещё не закончил обучение актёрскому мастерству, и это меня реально удивило! Чжочэн был на высоте — и совсем молодой Цзян Чэн и уже состоявшийся глава ордена выглядят живыми людьми. А если кто с этим не согласен, то у него глаза либо замылены либо на затылке.) Яркий приметный парень показал себя не хуже бывалых актёров! А уж отыграть такого сложного персонажа если не высший пилотаж, то по крайней мере где-то рядом.