...На уроке этики и психологии общества учитель рассказывал о деструктуризации социума в конце Века Безумия. Десятеро мальчишек слушали привычно-внимательно. Занятия в школе велись по специальной усреднённой программе, день — на русском, день — на английском. Сегодня был "английский" день, но Вадим неплохо знал язык соседей по планете ещё со средней школы. Однако об уроке не думалось совсем.

В конце каждого урока почти все учителя оставляют по 5-10 минут на то, чтобы ответить на вопросы, которыми буквально начинены земные дети. В здешней школе такого не было в обычае — "обратной связи", которая так ценится, тут не существовало и никто на ней не настаивал. Поэтому Вадим как будто из-под воды вынырнул, когда мальчишка с номером "210", поднявшись и отрапортовав, спросил, может ли случиться вторичное моральное одичание, подобное тому, что было в годы Века Безумия?

— Интересный вопрос, — кивнул пожилой учитель. Он был германец-пруссак, известный профессор социологии, и в здешней школе работал в качестве добровольной общественной нагрузки. Как он относится к своим подопечным — понять было трудно, но рассказывал он интересно, а спрашивал — строго. — Отсутствие у человека морального инстинкта — вещь совершенно очевидная. Следовательно, одичание возможно и подобные индивидуальные примеры есть. Но для подобного в глобальных масштабах нужно, чтобы сначала безответственность, властолюбие, жадность и глупость охватили как минимум систему управления нашего общества. На данный момент это непредставимо.

— Следовательно, всё зависит от воспитания? — допытывался мальчишка.

— И в первую очередь — от воспитания воспитателей, — кивнул учитель. — Вопрос "Quis custodiet ipsos custodes?" (1.) нашей цивилизацией был разрешён достаточно удачно.

1. Кто будет сторожить сторожей? (лат.)

Вадим не знал, что сказал по-латыни учитель. Но мальчишка кивнул и сел... только затем, чтобы опять задать вопрос:

— Как вы думаете, те, кто тогда попадал в тюрьмы — получается, это были нормальные люди, раз их сажали при ненормальной власти?

— Это упрощение вопроса, — с явным удовольствием ответил учитель. — Любая власть борется и с настоящими преступниками тоже. Убийцы, насильники, грабители, воры — все они оказывались в тюрьмах.

— Тогда в чём упрощение? — настаивал мальчишка.

— В том, что всё было сложнее, — неожиданно улыбнулся немец. — В том, что убийца или вор высокого социального статуса мог быть и не наказан, и это случалось часто. В том, что невиновный и даже хороший человек мог попасть в тюрьму, и это случалось ещё чаще. В том, наконец, что система воспитания не обеспечивала самого главного — воспитания, хотя говорили о нём очень много, и в результате хорошие задатки в человеке не развивались, а плохие — пышно расцветали. Как вы думаете, почему те времена были названы "Век Безумия"? Ради красного словца? — он кивком разрешил !210 садиться и прошёлся по классу туда-сюда, чего обычно не делал. — Во время неядерной фазы Третьей Мировой Войны в Российской Федерации было несколько примеров, когда добровольческие отряды пополнялись выпущенными из тюрем заключёнными, в том числе — несовершеннолетними, чуть старше вас. Что двигало этими людьми? На низком уровне развития морали страх смерти — самый страшный изо всех страхов, там зачем они покидали безопасную тюрьму и отправлялись туда, где их могли убить? Едва ли они ощущали какой-то долг перед государством, обрёкшим их на тюремное заключение...

Он остановился у доски и обвёл внимательным взглядом неподвижно сидящий молчаливый класс.

— Вы можете почитать об этом. А теперь урок окончен, можете идти на перемену.

* * *

Вадим всегда читал много, подобно всем земным детям. Но книг же — миллионы, и каждый день появляются несколько новых. И у каждого есть какие-то любимые... Потому-то и не было ничего удивительного в том, что Вадим в своей жизни никогда ничего не читал о преступлениях, которые совершали дети — просто он раньше этой темой никогда не интересовался.

Выхода в Информаторий на его экране не было, но на читалке хранилась локальная полная библиотека, еженедельно пополнявшаяся. Вадим просто так поискал что-то, похожее на его собственную судьбу — и по запросу вышел в кластер, где оказались книги о детях-преступниках. В основном — посвящённые Веку Безумия, и книг этих оказалось довольно много. А теперь он читал эти книги каждую свободную минуту...

Он сопереживал героям почти до слёз. Нет, не потому, что они были "похожи". Происходившее с ними — даже с настоящими преступниками! — ничем не напоминало происходившее с ним, Вадимом.

Все эти "беспристрастные" приговоры и "справедливые" наказания больше напоминали гнусный, а главное — бессмысленный спектакль с обречёнными долгие годы играть главную роль детьми. И ровесниками Вадима, и даже более младшими ребятами. Когда он читал, что творилось в детских тюрьмах — то от омерзения, жалости и гнева сжимались кулаки. Как такое могли допускать?! Да не то что допускать — поощрять?! Чего взрослые собирались этим добиться?! А уж когда он нашёл в документальной статистике, куда полез, не веря многому из прочитанного в художественных книгах, что, например, в РФ на начало Третьей Мировой 70% — с ума сойти!!! — малолетних заключённых сидели или вообще без вины или по принципу "посидит — поумнеет!"... Читая, Вадим ёжился. Если бы не люди прошлого, не бойцы Безвременья и Серых Войн — он бы тоже мог жить в таком мире. И был бы совсем другим. Потому что — даже при всей отвратности того, что он сделал! — в том мире он нынешний бы казался... да нет, не казался бы, был бы! — почти образцом человечности и разума.

Его спасли от такого мира. А он нагадил в спасшую его руку...

...Но всё-таки было и общее между ним и несчастными героями книг. И он, и те ребята из книг — они одинаково были лишены свободы.

Вот именно над этим он и стал задумываться всё чаще и чаще. Практически никто из тех книжных героев не чувствовал себя виноватым. Растянутое иногда на годы зверство "наказания" стирало мысли о своей вине, даже если они и были изначально и даже если вина была настоящей. Мальчишка начинал ощущать себя жертвой — и то сказать, странно было бы, окажись иначе!

А он — чувствовал.

И ещё как чувствовал.

В тех книгах героев хватали, судили, охраняли в тюрьме если и не подонки — а сплошь и рядом было и такое, им самое место тоже было в тюрьме, но они почему-то носили форму и распоряжались судьбами других людей! — так вот, если и не подонки, то существа равнодушные и чёрствые. Других — а они тоже были описаны в книгах — не понимала и не принимала сама Система. И было их немного. Совсем немного.

Его задержали честные и хорошие люди. Его судили честные и хорошие люди. Его приговорили честные и хорошие люди. И держали его здесь — честные и хорошие люди. Они имели право так поступать.

И им было больно от того, что ему — плохо. Вадим понял это — понял как-то ошарашенно, но ясно, безжалостно ясно.

Мальчишка... ну, например, года из 2015, укравший что-то в магазине, по сути, не совершал ничего необычного и неправильного. Ведь и хозяева магазина крали — только масштабней и изощрённей! Это называлось "умением делать бизнес". А мир, играя в справедливость, отыгрывался на более беззащитном. И даже убийца не совершал ничего такого, что не делало бы государство, причём не ради какой-то святой цели или острой нужды, а просто чтобы устрашить "граждан" или скрыть свои собственные преступления. И государство уходило от наказания.

А он — он оказался грязной кляксой на чистом листе. Именно это сравнение пришло Вадиму как-то в голову, и было настолько острым и ярким, что он даже читалку с книгой, которую читал в тот момент (это были "Чужаки" Владимира Вафина), отбросил, поражённый этой мыслью. Клякса эта наглядно ему представилась — и Вадима скрутило стыдом.

Он в самом деле был преступником. Не по стечению обстоятельств, не потому, что его к этому подтолкнула жизнь — потому что сам этого захотел. Быть преступником в мире, где людям верят.

Зверем в мире людей. Не зверем в мире зверей, как в прочитанных книгах. И не человеком в мире зверей (а про такое там тоже было!). Зверем — среди Людей.

Сам так решил...

...Читая одну из книг — она была написана как раз о времени Третьей Мировой — на развороте Вадим увидел репродукцию художника Лисичкина, ставшего знаменитым ещё в годы Безвременья. Вадим о нём знал и видел немало репродукций его картин, прочно вошедших в золотой фонд изобразительного искусства Империи, да и Земли в целом. Но этой картины он никогда не видел и сейчас рассматривал её с тревожным чувством.

Полупризрачный монстр висел над головами людей, одинаково присосавшись дымно-серыми прозрачными щупальцами к головам людей — одинаково к жертвам и преступникам, к полицейским и судьям, тюремщикам и заключённым... ко всем, всем, всем. И непонятно было, то ли он просто и тупо насыщается — то ли руководит всеми их поступками.

Монстр был почти нереален, словно клок тумана. Но в его глубине яростным злобно-ликующим огнём горели два недвижных багровых глаза и совсем по-человечески и от того многократно более страшно кривился в циничной усмешке алый рот. Вадиму стало жутковато, он убрал книгу и отложил читалку почти опасливо, подавив малышовое желание накрыть её добавочно подушкой.

До ужина ещё было свободное время и Вадим, задумавшись (и сам не очень понимая, о чём думает), побрёл в сад. Тропинки были, как всегда, пустыми и он шёл, не особо задумываясь, куда идёт, слушая шорох листьев — в здешнем вечном лете они сменяли друг друга незаметно, только в конце осени росли на смену немного неуверенно, не как весной.

А потом — потом услышал плач.

Плач был негромкий, но отчаянный — не потому негромкий, что плачущий сдерживался, просто кусты в подлеске глушили звуки. Вадим постоял минуту, прислушиваясь, потом опустился на корточки, на четвереньки — и подлез под нижние ветки колючего крыжовника, почти сразу оказавшись на маленькой полянке, надёжно закрытой не только со всех сторон, но и сверху. Это была почти что природная зелёная комнатка.

И в центре её лежал плачущий мальчишка.

Мальчишку этого Вадим видел и раньше. Это, как и то, что он сидел дольше, по номеру ясно — и теперь Вадим вспомнил, что именно этот парень задавал вопросы на уроке. Да, точно — "210", так было написано чётким светящимся в темноте шрифтом на спине серой форменной куртки. Воротник был бело-красный, а не чёрно-жёлто-белый — значит, англосаксонская "обезличка". Уткнувшись головой под куст и вцепившись белыми пальцами в траву, 210-й безутешно плакал.

Правильней всего было тихо уйти. На цыпочках и не дыша. Тем более, что 210-й, скорей всего, и не понял, что кто-то стоит рядом. Вместо этого Вадим сел рядом и глупо кашлянул.

Мальчишка повернул лицо, привстав на локтях. Глаза были мокрые, беспомощные, злобные. Он длинно всхлипнул.

— Могу уйти, — пробормотал Вадим. И даже собрался встать, досадуя на себя... но 210-й пробормотал:

— Не уходи, — и снова уткнулся лицом в руки. Но уже без слёз, только время от времени судорожно вздрагивал, всхлипывая. Говорил он с акцентом, заметным, хотя и не коверкавшим речь. Не английским — вроде бы ирландским. Вадим сорвал травинку, начал жевать, глядя на зелень вокруг и дожидаясь... ага! 210-й сел, угрюмо сопя красным носом.

— Тебя как... — начал Вадим, но не договорил. Он понял, что англосакс не скажет. Как не сказал бы и сам Вадим. И понял ещё — только теперь! — насколько какой глубокий смысл в присвоении обезличенных номеров, как милосердны "номера", за которые можно спрятаться, не позоря себя-настоящего.

Странно было думать о таком, но это — правда. Смысл был в милосердии. За номером прячется имя. Фамилия. Какое-то прошлое. И то, что ты сделал — не запачкает всего этого.

А он-то думал, что это тоже если не издевательство — то наказание...

— Мейра О'Тул, — хрипло сказал 210-й. — А тебя как... как твоё имя?

— А я Гриднев, Вадим, — вздохнул Вадим.

Они одновременно протянули друг другу руки и, придвинувшись плечами вплотную, сидели, больше ничего не говоря.

Они думали.

* * *

Четырнадцать лет Вадиму исполнилось в конце восьмого месяца заключения.

На прошлый день рождения он купил себе пистолет и теперь не мог вспоминать ни о чём другом. Хотя, сколько он себя помнил, дни рождения всегда отмечались радостно, с гостями-товарищами; даже в голодные годы — на самом деле голодные семнадцатый и восемнадцатый годы войны — было весело и на стол собирали всё, что только было можно...

А в тот день рождения Женька подарил ему шлем марсианского колониста. Настоящий, низачем не нужный на Земле, но... это был настоящий шлем, и когда-то чьи-то глаза из-под его широкого козырька смотрели сквозь поляризующие очки на красные дюны и фиолетовое небо над ними, и холодный резкий ветер посвистывал в ушных фильтрах...

...и преображалась с каждым шагом этого человека планета Марс. И рос на дюнах сосновый лес, и журчали в распадках первые холодные ручейки, а на их бережках пробивалась трава.

В этот день на свободу ушёл восьмой по счёту за год пребывания Вадима тут мальчишка. Восемь ушли, троих привезли. Наверное, когда-нибудь колония вообще опустеет...

Но в этот же день был казнён Ян Роучек...

...Ян Роучек (впервые официально сообщили не номер, а имя, сообщили за завтраком) находился в колонии уже больше трёх лет. Безразличный и очень спокойный, он попал сюда за тройное преднамеренное и необоснованное убийство. Ребята играли в войну со старыми пейнтбольными автоматами, и его несколько раз подряд подстрелили. Тогда он сбегал домой и, принеся пистолет деда, сразу застрелил того, кто попал в него последним. Ещё двое мальчишек тут же бросились на него — и он застрелил обоих в упор, потом погнался за остальными, ранил ещё двоих — младших — но кто-то из убегавших остановился, подстерёг гнавшегося за ним Роучека и сумел обезоружить. Подоспевшие двое последних ребят, увидевшие, что идёт драка, вместе скрутили убийцу.

Не исключено, что ему простили бы первое убийство и даже два последующих — как совершённые сперва в запале, а потом от страха. Но один из раненых младших был подстрелен, когда на бегу споткнулся и лежал на земле, а второй — вернулся к товарищу и, закрыв его собой, просил Роучека не стрелять больше. А тот всё равно выстрелил, оба раза не убив ребят наповал просто чудом.

И вот утром Роучек не пришёл на завтрак.

Никто об этом не говорил, но Вадим как-то сразу понял, что произошло. Видимо, понимали и остальные, но он в тот момент ни о ком не думал. Ему стало страшно, так страшно, что он попросил разрешения у дежурного уйти, убежал в свою комнату — с колотящимся сердцем, почти не дыша — и там, повалившись ничком на кровать, заплакал навзрыд, закрыв голову подушкой и накрепко стиснув её.