Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

— Бригадир? — Она перекатилась и встала на четвереньки. Осколки стекла впились ей в ладони, и она стиснула зубы от боли, её руки, рёбра, позвоночник и череп отчаянно требовали внимания. Потребовалось ещё десять секунд, прежде чем она смогла встать прямо, её голова всё ещё кружилась, когда она пыталась понять смысл своего теневого окружения. Горизонт накренился до головокружительных сорока градусов, ремни, кабели и провода свисали искрящимися лозами с того, что когда-то было стенами и потолком. Где-то снаружи завод извергнул в дождь язык пламени, омывая искореженные останки вагона грязным янтарным светом.

— Dominus Imperatorum, — прошептала она. — Salve nos.

Бог-Император, спаси нас.

Свет померк, когда пламя погасло, но это не имело значения для ужаса. Изображения уже выжглись на её сетчатке: труп бригадира-маршала со сломанной шеей, всё ещё носивший знакомое неодобрительное выражение, словно он был оскорблён манерой своей смерти; один из новобранцев, свисающий наполовину из разбитого окна, кровь медленно сочилась по стеклу; неизменно надёжная штаб-сержант Йылмаз, лежащая лицом вверх с безмятежным выражением на своём широком лице, купол её черепа был размозжён до кашицы из мяса и мозга.

Рот Секундер наполнился желчью. Она проглотила её и присела на корточки рядом с бригадиром-маршалом, стараясь не смотреть в его пустые глаза, пока поворачивала его голову и искала его вокс-бусину. Она лежала чуть внутри его накрахмаленного воротника, след крови был размазан по гладкой поверхности пластка в тонкой струйке, идущей из его уха. "Ещё одна вещь, которую нужно игнорировать", — радостно подумала она, вставляя устройство в правое ухо и нажимая большим пальцем руну активации.

— Командный пункт, вы меня слышите?

Статика прорвалась сквозь крошечное вокс-устройство, едва различимые слова слышались сквозь скребущий белый шум.

— Крушение локомотива в секторе... — Она бросила отчаянный взгляд в разбитое окно. — Где-то между секторами Индустриалис и Административум. Многочисленные потери. Запрашиваю немедленную поддержку и эвакуацию.

— ...вашу позицию...

— Сообщение неясно, приём? — Секундер изо всех сил пыталась сохранить голос ровным. — Командование, вас плохо слышно, приём... Вот чёрт.

Связь прервалась. Она сделала шаг к дверям вагона, затем остановилась, когда движение заставило вагон качнуться под её ногами.

Нехорошо. Совсем нехорошо. Казалось, что вагон висит в пустом пространстве. Она заставила себя стоять очень тихо, дождалась, пока движение прекратилось, и начала неуверенный, крабовидный шаг к разбитому окну. Кто-то кричал вдалеке, слишком далеко, чтобы разобрать слова, затем где-то завыла сирена, предупреждая об опасности. Это было хорошо. Кто-то заметил, что здесь случилось. Её пальцы скользнули по линиям стеновых панелей, находя опору в длинном вертикальном шве, резиновом уплотнителе и — хвала Богу-Императору за Его бесконечные чудеса — ручке двери вагона. Она повернула её, резко дёрнула, затем потянула снова, но дверь не поддалась.

Гром и проклятие. Типично для тех-жрецов — встраивать в свои локомотивы предохранители, которые сохраняют драгоценные машины ценой хрупкого груза. Она с силой стукнула сжатым кулаком по двери в знак разочарования, но немедленно пожалела об этом, когда удар вогнал острый осколок стекла глубже в её ладонь.

Должен быть способ выбраться отсюда, не требующий пролезания через разбитое окно — должен быть; она просто должна была его придумать. Фары локомотива погасли, но тусклое свечение с дальнего конца вагона подсказало ей, что встроенный сервитор всё ещё на месте, и она направилась к нему, её щипающие глаза шарили, пытаясь разглядеть детали в полумраке.

Он всё ещё функционировал, едва-едва. Его торс был встроен в стену, грудь заканчивалась так же внезапно, как его талия исчезала во внутренней обшивке вагона, но удар швырнул его вперёд с такой силой, что трубки и провода, соединявшие его, были вырваны, и теперь сервитор висел безвольно, капая жидкость цвета питательного бульона в расплывающуюся лужу на полу. Голова с металлической пластиной на черепе свисала, подбородок касался груди, но когда она приложила руку к бритой макушке и подтолкнула её вверх, в её единственном аугестическом глазу вспыхнул красный свет.

— Требуется авторизация.

— Капитан Талит Секундер, адъютант-ординариус бригадира-маршала Экина. — Она ощупала свой пояс в поисках печати, но прилив облегчения, когда её пальцы сомкнулись вокруг латунного диска размером с ладонь, был недолгим. Застёжка синкожанной кобуры, в которой хранился её табельный лазерный пистолет, была разорвана во время крушения, и оружия внутри не было.

Аугметический глаз снова зажужжал.

— Предъявите удостоверение.

Она поднесла свой идентификационный диск в правой руке, удерживая бритую голову левой, и ждала, пока аугметика жужжала и щёлкала и наконец сменила цвет с красного на зелёный. Ещё во время постройки сервитора его губы были зашиты бегущим швом из тонкой латунной проволоки, и когда он заговорил, хриплый голос исходил не изо рта, а из вокс-решетки, встроенной в его горло.

— Уровень безопасности терциус подтверждён. Добро пожаловать, адъютант-ординариус.

— Откройте двери вагона, — сказала она ему.

Шестерёнки зажужжали внутри свода его черепа.

— Механизм повреждён. Инструкция невозможна.

Секундер медленно выдохнула сквозь зубы, борясь с паникой силой воли.

— Что здесь произошло?

Порыв ветра налетел на вагон, и Секундер упёрлась рукой в стену, когда тот накренился в сторону. Движение сбросило вниз узел кабелей, их концы искрили сине-белой энергией, пролетев в дюйме от её черепа.

— Я спросила, что случилось, — потребовала она.

Вокс-решетка издала скрежещущее потрескивание.

— Банки данных повреждены. Пряди памяти распутываются. — Ей показалось, или он говорил медленнее, чем раньше? Струйка серой жидкости потекла из его ноздрей. — Невозможно проверить точность воспоминаемых событий.

— Забудьте о проверке, — Секундер проглотила панику и решила притвориться, что это гнев. Гнев был приемлем в такой ситуации — таков был всегда подход бригадира-маршала — но страх, конечно, нет. — Какую информацию вы можете мне дать?

Вокс-решетка снова зашипела, и на мгновение она подумала, что он просто повторится, но органический глаз широко открылся, мутный зрачок в центре дёргался взад-вперёд, как глаз спящего.

— Первичное воздействие только механическое. Частичная потеря контакта между локомотивом Каппа-Мю-Зеро-Девять-Три и путями. Скорость снижена до семидесяти процентов при ударе с последующим замедлением.

— Неважно замедление. Это воздействие столкнуло нас с рельсов?

— Отрицательно, адъютант-ординариус. Воспламенение горючего материала через шесть стандартных секунд после первичного воздействия. Уничтожен моторный отсек локомотива и все шесть передних вагонов. Локомотив... путевая структура... уничтожена. — Он растянул последнее слово в тупое металлическое пение. Телескопический глаз вытянулся, затем продолжил опускаться из глазницы, чтобы повиснуть вялым и дряблым.

— Уничтожена чем? — Она встряхнула голову, но шейные суставы были затянуты туго, единственный органический глаз теперь не двигался, а свет в аугметике угасал до ничего. — Святая Терра.

Она осторожно опустила голову сервитора, чтобы она покоилась на груди, словно он спал, а не был дважды мёртвым, затем отступила назад. Это была взрывчатка, тот вторичный взрыв, который сорвал транспорт с его пути. Кусок мусора на линии мог бы упасть случайно — даже взрывной снаряд мог каким-то образом туда попасть, упасть с задней части грузового вагона или остаться после каких-то строительных работ выше по сектору — но не оба. Оба предполагали план: первый удар, чтобы замедлить железнодорожный вагон, гарантируя, что он будет идеально на месте, когда взрывчатка вырвет рельсы из-под него.

Это не было несчастным случаем.

Крушение было совершенно преднамеренным.

Ладно. Что бы ни случилось, ей всё ещё нужно было выбраться отсюда. Секундер вернулась по своим следам через разбитый вагон, стараясь не смотреть на битое стекло и разбитые тела под её ногами. Один шаг привёл её ногу на что-то мягкое, что поддалось, хрустнуло и скрутилось, и, не в силах отвести взгляд, она уставилась на человеческую руку. Она проглотила очередной рот кислоты. Её желудок бурлил всё настойчивее с каждой минутой, её голова пульсировала болью, похожей на удар процессионного барабана.

Свежий поток искр вспыхнул над останками потолочного перекрытия вагона. Струйка дождевой воды нашла путь через щель в металлоконструкции, сочась вниз вместе с кровью и грязью на земле, и приступ тревоги пронзил её. Учитывая количество обнажённой проводки внутри, это было только вопросом времени, когда искра движущей силы соприкоснётся с водой, превратив всю область в смертельно опасный электрический бассейн. Ещё одна причина не задерживаться здесь. Были и другие пути наружу, кроме двери — но проблема заключалась в том, чтобы преодолеть то, что снаружи.

Тогда окно. Она ощупью пробиралась вдоль оконной рамы, дожидаясь следующей маслянисто-янтарной вспышки, чтобы разглядеть детали, пытаясь сопоставить свои воспоминания с ощущением металла и стекла под её ладонями. Мёртвый солдат всё ещё свисал из окна, наполовину в вагоне, наполовину снаружи, словно он высунулся, чтобы помахать другу на платформе. Он всё ещё был тёплым, когда она прикоснулась к нему, его плечо было мягким и податливым под его формой, но жизни там не было. Его череп был проломлен с одной стороны, размят в странные полосы кожи и кости, похожие на плодовое тело уродливого трупного гриба.

Эта мысль была последней каплей. Внезапным, сильным толчком она выплеснула остатки своей последней еды — наполовину переваренную смесь питательного бульона, углеводных вафель и половины крахмального батончика, который она незаметно засунула в рот, когда они садились в локомотив — на труп, разбитое окно и свою собственную рваную форму. Холодный пот выступил на её коже, стекая между лопаток беспокойным ручьём. Очередной яркий язык пламени взметнулся в небо, и она сфокусировала взгляд как раз вовремя, чтобы разглядеть, что было за окном, прежде чем свет снова погас.

Локомотив сошёл с рельсов, это она угадала правильно. Какая-то сила, столкнувшая его, развернула весь вагон на девяносто градусов и отделила его от передней части поезда, который переходил мост. Позади них их путь блестел, как маслянистая плёнка, в городских огнях; впереди рельсы внезапно обрывались, скручиваясь вверх, словно туда дёрнула гигантская рука, шпалы были разбиты и сломаны. От двигателя локомотива не было видно ничего.

Далекие лучи прожекторов пронзили темноту внизу, двигатели ревели, когда наземные машины стекались к тому, что она могла только предположить, было крушением передней половины локомотива, вытянутые тени двигались сквозь свет. Было что-то в том, как двигались эти тени, что вызывало у неё беспокойство. Не было ни усталой бодрости энфорсеров сектора, ни работников аварийной медики.

Стиснув зубы, Секундер взяла труп мужчины за плечи и затащила его обратно в вагон. Перед его рубашки зацепился за битое стекло, покрывавшее окно, и ей потребовалась вся её сила, чтобы оторвать его. Со звуком рвущейся ткани он откинулся назад, неожиданно тяжёлый в её руках, и она уронила его на землю, где он лежал в неопрятной куче. Она знала его. Его звали Таммас, или что-то вроде того — водитель маршала, светлоглазый, жизнерадостный парень, чьи навыки и энтузиазм были растрачены в планетарном ополчении. Он однажды говорил о том, чтобы улететь с планеты, послужить в Гвардии, но титульный корабль не был здесь уже десятилетиями. Другие планеты платили свою дань солдатами, но Горнилу была дарована привилегия уничтожать свою молодёжь на родной земле — похороненной в шахтах, задушенной на заводах, истощая свою планету догола, чтобы удовлетворить сокрушительные требования Империума к ресурсам.

Секундер не смотрела вниз, когда перекинула ногу через окно. Вниз означало бы смотреть на лицо мёртвого человека. Дождь на её коже был неожиданно желанным — тёплым, грязным и пахнущим машинным маслом и дымом прометия, запахом дороги домой после долгой смены в казарме. Здесь, снаружи, свет был тоже лучше, уличные фонари освещали мир далёким тусклым янтарным светом.

Кто бы ни установил бомбу, поняла она, сделал это с достаточной предусмотрительностью, чтобы замедлить локомотив перед взрывом. И это вызывало вопрос: нацелились ли они на ополченцев специально, или она просто оказалась не в том месте не в то время? Она перекинула вторую ногу через подоконник, стоя спиной к накренившемуся вагону, и сделала ошибку, посмотрев вниз. Порыв ветра обдул её — Терра, она была очень высоко над землей — швыряя тяжелые капли дождя в лицо с достаточной силой, чтобы было больно. Она шагнула в сторону, и её нога соскользнула с края шпалы локомотива, и на мгновение она падала в пустоту. Она конвульсивно дёрнула руками, и движение сместило её равновесие так, что её лодыжка застряла между шпалами, острый край синячил её, несмотря на толстый обод её боевого ботинка. Она заставила себя стоять неподвижно, осторожно поднять ногу обратно на шпалу и перераспределить равновесие, прежде чем следующий порыв ветра мог сбить её.

Придётся посмотреть вниз. Ничего другого не оставалось.

Парапет, на котором она стояла, был пугающе узким. Даже спиной к вагонам, между ней и краем было едва ли ярд — и это по самым оптимистичным меркам. Композитные железнодорожные шпалы были неожиданно пружинистыми, прогибаясь под её ногами, когда она шла, а промежутки между ними были просто ужасны. Твёрдая земля была всего в двадцати ярдах, но это означало двадцать длинных шагов от шпалы к шпале, с роковым падением между каждыми из них.

Огни вспыхнули на другой стороне моста, мгновение спустя раздался гомон голосов, и что-то от ужасного напряжения в её животе ослабло.

— Сюда! Я здесь...

В ответ заревел двигатель. Луч прожектора скользнул по упавшему локомотиву и разбитым рельсам, и в это мгновение Секундер поняла свою ошибку. Люди в конце моста прибыли не спасать её.

Они начали свою работу со взрывчатки, но они пришли закончить её с автопушками.

5

Призыв застал Тамариса, когда его последние приготовления подходили к концу, внезапный, как смерть, и такой же невозможный для отказа. Шаркающее существо лорда Фулгрима ждало его, когда он выходил из комнаты на "Досаде", отведённой для его пользования, и безмолвно поманило его вниз по коридору, обшитому панелями из древнего розового дерева, в палату в его конце. Она была крошечной по сравнению с огромным залом, где он в последний раз видел Лучезарного Фулгрима, но, казалось, то же великолепие сконденсировалось в меньшем пространстве. Каждая поверхность была позолочена и украшена драгоценностями, драпировки сделаны из той же мерцающей серицины, что и мантии его повелителя, огромная кровать с парчовым покрывалом была достаточно велика, чтобы космодесантник в броне мог лежать на ней в полный рост, не касаясь краёв, а позолоченный трон был увенчан крыльями Палатинского Феникса.