Тиберий

— Почему ты мне советуешь? — спросил Октавиан. — Разве твоя честь не велит тебе советовать старейшине Клавдиев? А он, ты сама признала, мой враг.

— Мой ум подсказывает мне, что старейшина Клавдиев нынче я, — ответила Ливия. — А я тебе не враг.

Октавиан рассмеялся и сказал:

— Клянусь Юпитером, Клавдии еще никогда не говорили со мной в таком тоне. Твой муж смотрит так, словно его предки лично выгнали Тарквиния Гордого, а мои в то время чистили конюшни. Я хочу иметь тебя не только любовницей, но и советницей.

— Женой, — сказала Ливия. — Меня лучше всего иметь женой. Представь себе: наш сын унаследует благородство Юлиев и Клавдиев и, сверх того, все наши личные достоинства, вместе взятые.

— Это займет время, — сказал Август. — Даже если мы оба разведемся завтра, повторный брак можно заключить только через десять месяцев. Кроме того, моя жена вот-вот родит, ты тоже беременна. Эта история станет скандальной.

— Тебе ли бояться скандала, — сказала Ливия. — А на десять месяцев наплюй, этот закон нарушить легко, никто возражать не будет. Диктатор ты или кто?

3 года

Свадьба Гая Юлия Цезаря Октавиана и Ливии Друзиллы состоялась еще до того, как она родила. Это был скандал — глава государства берет в жены чужую жену с чужим ребенком в животе. Но Октавиан не хотел ждать и не обращал внимания на слухи. Он добивался этого брака с той же стремительной беспощадностью, с какой прежде побеждал противников. Сначала сломил сопротивление понтификов, потребовав от коллегии жрецов особого заключения, и жрецы, знавшие, что бывает с теми, кто отказывает триумвиру, выдали требуемое — "отцовство не вызывает сомнений, бывший муж признал ребенка, брак разрешен". Затем уладил формальности с разводом, причем собственную жену Скрибонию отослал прочь в тот самый день, когда она родила ему дочь. Наконец, договорился с Нероном.

Последнее было самым невероятным. Тиберий Клавдий Нерон старший не просто дал жене развод, но и согласился выступить на свадьбе в роли отца невесты, поскольку родной отец Ливии погиб при Филиппах, и передать ее из рук в руки было некому. И официально выплатил приданое, правда, эти деньги ему тайно передал Октавиан, Нерон просто вернул их обратно при свидетелях. Рим еще не видел такого — бывший муж, собственноручно отдающий новому мужу мать его сына, беременную вторым его ребенком. Большинство римлян полагали, что второй ребенок от Октавиана.

Свадебный обряд проводился в доме Октавиана на Палатине, толпа собралась такая, что заполнила и улицу, и соседние портики. Пришли все: сенаторы, всадники, матроны, клиенты, просто зеваки. Одни боялись не прийти, другие хотели увидеть собственными глазами то, о чем долго еще будут говорить в термах и на форумах. А некоторые чуяли: в этот день рождается что-то новое.

Ливию облачили в белую тунику и фламмеум цвета шафрана — традиционный наряд невесты. Свадебный наряд подчеркивал ее беременность, это выглядело вызывающе. Октавиан ждал у алтаря, худой, бледный, он улыбался, и те, кто знал его близко, говорили позже, что никогда не видели такого счастливого выражения на его лице. Это было лицо человека, наконец получившего то, чего желал по-настоящему.

Нерон стоял рядом с невестой. Он был бледен, но невозмутим. За три дня до того он подписал разводную формулу, сухие, юридически выверенные слова, которые превратили брак в ничто. Теперь ему предстояло взять Ливию за руку и вложить эту руку в ладонь Октавиана, по древнему обряду именно так отец передавал дочь мужу. И Рим смотрел.

Он сделал это, его рука не дрогнула, его голос, когда он произносил положенные слова, был ровен. Он даже нашел в себе силы улыбнуться. В толпе перешептывались, кто-то жалел его, кто-то посмеивался. Но вслух никто не сказал ни слова.

Пир был роскошен. Столы ломились от сицилийских устриц, кампанского вина и африканских фиг. Музыканты играли на кифарах и тибиях. Гости возлежали, пили, провозглашали здравицы. Октавиан предоставил Нерону консульское место, оказал огромную почесть, поставил выше Мецената. После такой почести возлежать с угрюмым лицом было недопустимо, он и не был угрюм. Он ел и пил, поддерживал разговоры и никто не видел, что творилось у него внутри — нет, не ярость, не злоба, не отчаяние. Ошеломление. Его Ливия, его милый хомячок, разложила ему на пальцах, как он перечеркнул светлое будущее рода Клавдиев, и как она его теперь восстановит. Он выслушал и согласился, что его сегодняшний позор — приемлемая цена будущего величия потомков. А еще он в тот момент понял, что все решения в их семье всегда принимала эта девчонка, а он, пропретор и дукс, был рядом с ней подобен умной собаке. И сейчас он отдавал Ливию сопернику пусть не с радостью, но с облегчением, жить с такой женой решительно невозможно, попробуй, диктатор, раз такой отважный, поглядим, что получится, это ведь не женщина, это Минерва какая-то!

Был один момент, который запомнили все. Один мальчик лет десяти, раб-официант, вдруг обратился к Ливии с громким вопросом:

— Госпожа, а почему ты возлежишь не за одним столом с мужем?

На мгновение шум стих, лица повернулись, кто-то замер с кубком в руке, кто-то подавился смешком. Ливия посмотрела на мальчика долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни смущения, ни гнева, и отвернулась, так ничего и не ответив. Мальчика вывели. Пир продолжился, словно ничего не случилось.

8 лет

Дом Тиберия Клавдия Нерона старшего стоял на склоне Квиринала, не на Палатине, где селилась высшая знать, а чуть ниже, в другом богатом квартале. Дом был невелик: атриум с имплювиумом, в который дождевая вода стекала с покатой крыши, таблинум с восковыми масками предков в стенных нишах, несколько спален и маленький перистиль с гранатовым деревом. Рабов было пятеро: повар-грек, привратник, нянька и двое чернорабочих. Ни вилика, ни секретаря, ни клиентов, осаждающих атриум по утрам. Клиенты перестали приходить давно, еще тогда, когда он признал поражение и принял амнистию. Когда его жена ушла от него к властелину Рима.

Нерон постарел. Ему не было и пятидесяти, но он уже выглядел стариком. Спина ссутулилась, в коротко стриженых волосах серебрилась седина, на лбу пролегли глубокие морщины. Он ходил медленно, опираясь на трость, не из-за моды, а потому что при быстрой ходьбе начинал задыхаться, и сердце колотилось как бешеное.

Он больше не появлялся в сенате. Когда-то он мечтал о курульном кресле, о фасциях, о триумфе, а теперь сама мысль о том, чтобы надеть тогу с пурпурной каймой и идти через форум под любопытными взглядами вызывала у него тошноту. Он не был трусом, он просто устал. Он проиграл. Он играл честно, достойно, в середине партии покрыл себя славой, но в конце проиграл. Так бывает, в каждой партии кто-то проигрывает, в этом нет позора. Но нет и повода для гордости. Его карьера закончена, его личный вклад в будущее рода исчерпан.

Единственное, что от него теперь зависит — его мальчики. Восьмилетний Тиберий и пятилетний Друз, два сына, которых римский закон оставил с отцом. По закону они принадлежали Нерону, Ливия не имела на них прав, она могла навещать их, присылать подарки, писать письма, но жили они здесь, в доме на Квиринале, и их миром был отец.

Нерон посвятил им всего себя. Нанял лучших учителей, каких мог позволить: грамматик — грек из Тарента, ритор — старый клиент Клавдиев, ученик самого Цицерона, учитель философии — стоик с Родоса. Нерон учил мальчиков тому, чему учили его самого: добродетель — единственное благо, слава — дым, честь дороже жизни. Он читал с ними Катона, Фабия Максима, законы двенадцати таблиц, рассказывал им о великих предках: об Аппии Клавдии Слепом, построившем Аппиеву дорогу и первый акведук, о Клавдии Марцелле, победителе галлов, Ганнибала и Сиракуз, о Гае Клавдии, победителе Гасдрубала. О себе он не рассказывал.

Тиберий впитывал все это с жадностью, которая пугала даже учителей. Крупный и крепкий, как медвежонок, он был замкнут, неразговорчив и серьезен не по годам. Он редко смеялся и никогда не жаловался. Он был странным: не смотрел в глаза, говорил монотонно, без интонаций, часами играл в одиночестве в какие-то странные игры, которые сам выдумывал. В свои восемь лет читал Фукидида и Ксенофонта, и не просто собирал буквы в слова, а понимал и задавал по прочитанному вопросы, не по-детски глубокие. Он явно унаследовал удивительный ум матери и, Нерон надеялся, честность отца.

Друз был другим. Тоже крупный для своих лет, но не угрюмый медвежонок, а резвый львенок, светлый, легкий, смешливый. Он носился по атриуму с деревянным мечом, сшибал воображаемых галлов и реальные предметы мебели. Учителя жаловались, что он непоседлив, задает слишком много вопросов и не слушает ответов. Но он был добр, той естественной, нерассуждающей добротой, которая идет от сердца, а не от воспитания. Он обожал старшего брата и ходил за ним хвостом, хотя Тиберий редко поощрял эти порывы. Тиберий любил его в ответ, но своей, особенной любовью, которая выражалась не в объятиях, а в том, что он не отталкивал брата, делился игрушками и рассказывал, о чем тот просил.

Нерон смотрел на них и чувствовал одновременно гордость и горечь. Гордость — потому что сыновья росли достойными своего имени. Горечь — потому что знал, что не доживет до их зрелости. Болезнь подкрадывалась неотвратимо. Сначала одышка при подъеме по лестнице, потом тяжесть в груди по утрам, словно кто-то клал камень на ребра, пока он спит. Потом отеки на лодыжках, которые к вечеру становились багровыми. Он сидел в таблинуме вечерами, глядя на восковые маски предков, и думал о том, что когда он умрет, его сыновья уйдут в дом Октавиана, а маски Клавдиев останутся здесь, в пустом доме на Квиринале, и некому будет возливать им вино и зажигать огонь в поминальные дни.

Иногда приходила Ливия. В среднем раз в месяц, иногда реже, иногда чаще, всегда безупречно одетая, всегда спокойная. Она недолго сидела в атриуме, говорила с мальчиками, задавала им вопросы об учебе. Тиберий отвечал коротко, глядя не на мать, а куда-то в сторону. Друз болтал без умолку, показывал рисунки, хвастался успехами. Ливия слушала, кивала, улыбалась, хвалила и уезжала. Нерон никогда не выходил к ней, оставался в таблинуме, делал вид, что занят свитками. Они не разговаривали с тех самых пор, как он подписал разводную формулу. О чем им говорить? Она передавала через Тиберия, что довольна воспитанием сыновей, этого достаточно, больше говорить не о чем. Еще она предлагала прислать лучших врачей Рима, а это уже лишнее. Он уйдет в свой черед, с достоинством, как истинный Клавдий.

Однажды вечером Тиберий спросил, своим необычным глуховатым голосом, лишенным интонаций, словно продолжая давний внутренний разговор:

— Отец, почему ты отдал маму Октавиану?

Нерон не сразу понял. Потом понял. Посмотрел на сына, в его светлые, прозрачные глаза, которые тот сразу же отвел.

— Я не отдал, — сказал он медленно. — Я отпустил. Она сама захотела уйти. Она выбрала его, в тот самый день, как впервые увидела. Потому что он победил, а я нет, — он помолчал. — Но я не склонился перед ним в одном. Я не отдал вас. Вы — мои сыновья, вы носите мое имя. И вы должны помнить: власть — не цель, честь — вот цель. Победил ли ты или проиграл, честь должна оставаться незапятнанной. Насколько это возможно.

Тиберий ничего не ответил, он смотрел на отца, и в его восьмилетней душе происходило что-то, чему еще не было названия. Он любил отца, уважал его, но он понимал: отец не прав, честь проигрывает, власть побеждает. Отец остался с честью и теперь обречен.

Он не сказал ничего этого, он просто подошел к отцу и обнял его, коротко, без лишних слов. И Нерон, растроганный этим редким проявлением чувств, прижал сына к себе и закрыл глаза.

9 лет

Смерть пришла под утро. Нерон угасал несколько дней, лежал в спальне с зашторенными окнами, дышал хрипло и неровно, и грудь его вздымалась тяжело, словно на нее давил невидимый камень. Врач-грек сидел у изголовья и ничего не делал. Он знал: делать больше нечего, только ждать.

Тиберий и Друз находились в соседней комнате. Им не разрешили войти — Нерон, еще будучи в сознании, запретил звать мальчиков к нему. Римский обычай предписывал, чтобы старший сын принял последний вздох умирающего отца, но Нерон не хотел, чтобы сыновья видели его распухшим, задыхающимся, с синими губами. Он хотел, чтобы они запомнили его сильным, каким он был почти всю жизнь.

Когда дыхание прервалось, врач трижды выкрикнул имя умершего:

— Тиберий Клавдий Нерон! Тиберий Клавдий Нерон! Тиберий Клавдий Нерон!

Голос его разнесся по дому, проник в атриум, отразился от имплювиума, ушел в серое ноябрьское небо. Никто не ответил. Конкламация свершилась, душа покинула тело.

Тиберий услышал этот крик. Он стоял в атриуме, выпрямившись, как струна, и смотрел пустым взглядом прямо перед собой. Он не плакал, он уже знал: плакать нельзя, Клавдии не плачут. Друз, правда, плачет, но ему можно, он еще маленький.

Тело обмыли, умастили благовониями (мирра, амбра, шафран), облачили в лучшую тогу с пурпурной каймой. Лицо покрыли воском, тонким слоем, чтобы черты не исказились до похорон. В рот вложили обол для Харона.

Похороны назначили на третий день. Клавдии не хоронили своих мертвецов в безвестности, их род дал Риму консулов, цензоров, триумфаторов, даже проигравший должен уйти достойно.

Процессия вышла из Квиринала на рассвете. Впереди шли музыканты, флейтисты и трубачи, выдувая медленные, тягучие мелодии. За ними плакальщицы, нанятые специально для этого дня, они рвали на себе волосы и завывали древние погребальные песни. За ними носильщики с погребальным ложем, на котором, возвышаясь над толпой, лежал Нерон в сенаторской тоге, с лицом, покрытым восковой маской.

А за гробом шли предки. Актеры, подобранные по росту и телосложению так, чтобы походить на покойных Клавдиев, двигались медленной вереницей. На их лицах были надеты восковые портретные маски умерших, те самые imagines maiorum, что хранились в таблинуме каждого знатного дома. Они были одеты в тоги с пурпурными каймами, в руках несли фасции, жезлы, знаки отличия, инсигнии должностей, которые занимали при жизни. Победители: Аппий Клавдий Слепой, Марк Клавдий Марцелл, Гай Клавдий Нерон. И вместе с ними Публий Клавдий Пульхр, потерпевший сокрушительное поражение от карфагенян. Мертвые сраму не имут.

Девятилетний Тиберий шел сразу за мертвыми предками, рядом с Друзом. Оба мальчика были облачены в темные тоги, капюшоны надвинуты низко, таков обычай. Тиберий держал Друза за руку и чувствовал, как дрожит его маленькая ладонь. Но сам он не дрожал. Он смотрел на спины предков, колышущиеся впереди, и ему казалось, что за отцом идет армия теней, безмолвная, строгая, судящая живых. И теперь отец там, в этой армии, ближе скорее к Пульхру, чем к Аппию.

Каждая маска была портретом. Каждая была снята с лица умершего, в ней сохранялось что-то от человека: изгиб губ, складка у носа, прищур глаз. Тиберий знал их всех по именам. Он знал их подвиги, добродетели, неудачи и преступления. И сейчас они шли за его отцом, провожали его в последний путь, и мальчику чудилось, что они смотрят и на него тоже, оценивают, взвешивают, ждут.