1920/1921: Жестокие Годы

— Думаю, что после этого урока эти балбесы будут вести себя тише воды, ниже травы. Я знаю, что вы хотите сказать, Сергей Васильевич, но по-другому эту ситуацию нельзя разрешить. Поверьте, мне на слово, дорогой доктор.

— А сейчас... — он отвел от меня взгляд и растерянно посмотрел на сельских пролетариев, один из которых сейчас лежал на полу в позе эмбриона, завывая в полголоса, другой привалившись к стене, сипло хрипел, со свистом втягивая в себя воздух.

Я повернулся. Из дверей нашей палаты торчала голова Михаила. Махнув рукой, я негромко позвал студента: — Миша, идите сюда.

Втроем мы перетащили сельских хулиганов в палату и кое-как положили на кровати. Стоило нам выйти из палаты и закрыть дверь, как Болотников, с чуть ли не плачущим видом, обратился ко мне: — Владимир Карлович, что же вы, голубчик, наделали? Это же коммунары! Они же представители красной власти. Вы представляете...

— Это просто молодые дураки, которые возомнили о себе черти что. И не более того. Что вы попусту переживаете? Им кто вчера бока отбил? Односельчане. Кто их сегодня отделал? Мужчина, который выписался из больницы и исчез в неизвестном направлении. При чем здесь вы, доктор?!

Вы же им слова плохого не сказали. Лечили, примочки ставили и самогончика для обезболивания дали хлебнуть. Ведь так? Так что не тряситесь, вы теперь для них свой.

— Зачем вы так говорите? — но сейчас я чувствовал, что возмущение в голосе доктора явно наигранное, потому что мои слова, пусть не полностью, но успокоили его своей логикой. — Я русский интеллигент...

— Сергей Васильевич, отпустите Танечку домой, — перебил я его и тут же подумал, что это вошло у меня в привычку. — Думаю, ей пару дней лучше дома побыть.

Доктор гордо вскинул голову, так как я посягнул на его главенство в больнице, после чего сказал: — Я подумаю.

Потом у нас был довольно скудный обед, который неожиданно дополнила Таня. В качестве благодарности, девушка принесла нам полторы лепешки и два вареных яйца. Сказала, что уходит, пока светло и ей очень жаль, что больше она со мной не увидеться. Я тепло попрощался с ней, а после ее ухода разделил подарок с Мишей. Разговоры, которые мы вели со студентом, прекратились. Он теперь отмалчивался или отвечал коротко, показывал мне, что до сих пор обижен на меня. Поздно вечером на пороге нашей палаты неожиданно появился доктор. Судя по его лицу, опять что-то случилось, подумал я.

— Владимир Карлович, мне надобно незамедлительно с вами поговорить, — его голос дрожал. — Прошу в мой кабинет.

Поднявшись с кровати, я одел сапоги, набросил на плечи шинель и вышел из палаты. Переступив порог докторского кабинета, я увидел сельского парня-подростка, сидевшего на табурете. Это был крепкий, коренастый малый, от которого пахло овчиной и дегтем. На нем был короткий полушубок и нечто вроде ботинок, явно не городской выделки.

— Это Григорий, сын старосты в Алексеевке. Гриша, повтори, пожалуйста, что мне рассказал.

Парень шмыгнул носом, потом сказал негромко, деловито: — В Софиевку отряд красных пришел. За продуктами. Бают, что есть у них пулемет. С ними еще двое пришли. Народ сказывает, что назвались агитаторами. Привезли газеты и листовки. Это все, что батька велел передать. И еще. День-другой и они к вам придут, в больницу.

Подросток встал с табурета и повернувшись к Болотникову: — Так я пойду?

— Иди, Гриша, иди. Спасибо скажи отцу. Большое спасибо.

Парень ушел. Молодец староста, подумал я, передал новость, а заодно предупредил, чтобы доктор избавился от лишних людей.

— Завтра, спозаранку, на рынок пойдут две подводы. Я договорился: они вас возьмут.

— Я так понимаю, что Михаила вы тоже отправляете.

— Да, если его уже окрестили "буржуйским сынком" ... Боюсь, как бы чего не вышло. Да еще эти коммунары, будь они неладны.

— Завтра нас не будет и все ваши страхи исчезнут с нами. Верните мои вещи, мне с ними ночевать будет спокойнее.

Вернувшись в палату, я довел до сведения Михаила, что завтра утром он едет к отцу, а сам занялся "Люгером".

Мы дожидались телег, стоя на перекрестке. Михаил чуть ли не спал на ходу, несмотря на, пронизывающий одежду, сырой и липкий холод. Его можно было понять. Прошедшая ночь для него — да и для меня — выдалась паршивой. Я спал урывками, чутко, то и дело просыпаясь от вскриков и стонов студента, которого душили кошмары. Мой внутренний будильник сработал за полчаса до срока. Я как раз затягивал поясной ремень, когда в палату вошел Болотников. По его осунувшемуся лицу и залегшим теням под глазами было ясно: этой ночью он вообще не ложился.

Доктор довел нас до места встречи, после чего мы расстались. Слова прощания получились краткими и комканными. Радости не было, над нами висел страх. Если свой я держал на крепком поводке, то у студента и доктора это получалось плохо. Несмотря на темноту, я чувствовал их страх, чуть ли не на физическом уровне. Доктор непременно хотел сам дождаться крестьян с телегами, чтобы познакомить нас, но так как предварительная договоренность уже была, это не имело никакого смысла. Напоследок он сделал попытку извиниться передо мной, пробормотав, что он, как человек и как доктор, совершает предательство по отношению ко мне. Даже я, прибывший из будущего, прекрасно понимал шаткое положение доктора, который пытался усидеть на двух стульях, свойственное интеллигенции того времени. И своих держаться, и власти, пусть даже они грубые и некультурные. После неловкий извинений, перед самым уходом, Болотников неожиданно сунул мне в руки фляжку с самогоном, после чего ушел, а я остался вслушиваться в темноту. Впереди меня ждала, длиною в жизнь, дорога и имя другого человека, которое предстояло сделать своим.

Сначала издалека до нас донеслось ржание лошади, а спустя несколько минут мы услышали скрип тележных осей. Телеги шли след в след. На передней, сгорбившись от холода и подняв воротники, сидели двое, а на второй — лишь один человек, одетый в длинный тулуп. Лошади шли ходким шагом, подводы даже не притормозили. Возчик, с первой телеги, лишь коротко зыкнул на ходу, мотнув головой:

— Падай во вторую! Живее!

Я подхватил солдатский мешок, перебросил через борт, затем сам запрыгнул в телегу. Наган, сунутый в правый карман шинели, подпрыгнул и больно ударил стволом по бедру. Следом за мной, неуклюже цепляясь полами пальто, на соломе растянулся Миша. Я успел заметить вороватое движение второго крестьянина, явно спрятавшего что-то под соломой. На голове у него была солдатская папаха.

"Охранник? — мелькнул в голове вопрос. — Хотя чему удивляться? Время волчье, людишки лихие по балкам прячутся, как тут говорят".

— До рынка с нами поедете или где сойдете? — поинтересовался возчик с первой телеги. — Меня кстати Ефимом кличут.

— Владимир. Михаил, — вразнобой назвались мы.

— Мне в город надо. Рынок далеко? — спросил его Михаил.

— Да не, пешком совсем близко, а если деньга какая-то имеется, то на телегу до города посадят.

— А я с вами, добрые люди, до рынка доеду, — сказал я. — Уж больно мне интересно, чем там торгуют.

— А сам товара не имеешь? — поинтересовался у меня Ефим.

— Посмотреть надо, — неопределенно ответил я.

— Если надумаешь, ко мне подойти. Сам возьму или посоветую чего.

— Так и сделаю, — согласился я с предложением возчика.

Телеги дергаются, колеса с чавканьем проворачиваются в колее. Лошади натужно тянут. Дорога уходит в темную и сырую мглу.

Только спустя пару часов, когда начало светлеть, я толком смог разглядеть крестьян, ехавших в телегах. На обоих возчиках — тяжелые овчинные тулупы мехом внутрь, засаленные до зеркального блеска на локтях, а на головах сидят бесформенные шапки из овчины. Сапоги, обмотаны поверх мешковиной, чтобы меньше налипала грязь. Лица обветренные, как у людей, проводящих много времени на свежем воздухе. А вот третий, которого я определил на роль охранника, был явно моложе возчиков, да и одет иначе. Свободная куртка на ватной подбивке, а под ней свитер домашней вязки. Правый карман его куртки отчетливо топорщился. Заметив мой взгляд, бывший солдат хитро ухмыльнулся в ответ.

Прошло еще немного времени, как в серой мгле проступил Симферополь. Город выглядел жутковато. Ни огней, ни нарядных фасадов — лишь угрюмые силуэты бесконечных печных труб, черные провалы оконных проемов да обглоданные зимние скелеты деревьев в придорожных палисадниках.

— Почти приехали, — сообщил нам Ефим, после чего сказал, чуть повернув голову к охраннику. — Тарас, поглядывай.

Тот сунул руку под мешковину и у него в руке появился обрез. Наш возчик, доселе хранивший угрюмое молчание, неожиданно подал голос, сплюнув на землю:

— Место тут паскудное, господа хорошие. Слева балка тянется, заваленная хламом. Для укрытия людишек лихих — в самый раз. Люди сказывали, что пару недель тому назад тут мещанскую подводу до нитки раздели, а хозяина в канаве прикопали.

После этих слов я достал из кармана револьвер, положил руку на колено. Наган. Надежная, тяжелая штука, но спуск такой, будто нажимаешь на дверной засов. Тарас, оценив мой жест, одобрительно усмехнулся. Михаил, всю дорогу молчавший, нервно передернул плечами. Всю дорогу студент молчал, видно переваривал вчерашние события.

Слева потянулись серые развалины каких-то складов, за которыми открывались огромные городские пустыри, превращенные в свалку. В густой жидкой грязи торчали грязные пригорки всякого бытового хлама: битая аптечная посуда, рваное тряпье, кучи обглоданных костей. Парочка худых, облезлых псов яростно рылась в одной из таких куч, рыча друг на друга.

За свалкой показались длинные, приземистые бараки из серого неоштукатуренного кирпича. У самого крайнего здания стояли несколько длинных дрог, нагруженных чем-то громоздким, накрытым рогожей. Из-за сумерек и сырого тумана разобрать детали было трудно, но тут из дверей одного из бараков появились три человеческие фигуры, как мне показалось, одетых в серые халаты. Они волокли по грязи абсолютно голое, желтовато-белое человеческое тело. Подойдя к одной из телег, могильщики, размахнувшись, привычным, отупелым движением забросили мертвеца в кучу таких же трупов. Картина была настолько жуткая, что до меня не сразу дошло — это тифозные бараки. Я скосил взгляд на возницу. Крестьяне, шепча молитвы, размашисто крестились на барачные стены. Миша резко отвернулся.

Страшная картинка, отпечатанная в памяти, серая, сырая погода и мертвая тишина как-то тяжело легли на сознание, поэтому стоило спустя десять минут услышать разноголосый людской гул, честно говоря, я обрадовался.

При виде рынка я, вслед за Тарасом, убрал оружие с глаз долой. Ефим сразу оживился, чуть приподнявшись, стал вертеть головой, выглядывая место, где стать. К моему удивлению, место оказалось довольно оживленным. Люди сновали туда-сюда. Одних крестьянских телег, с которых уже оживленно торговали хозяева, было полтора десятка. Крики торговцев, споры, ругань, ржание лошадей — все сливалось в сплошной гул. В нос ударил густой, кислый запах: пахло прелой соломой, сырой овчиной и застывшим свиным жиром. С телег продавали мерзлую, в комьях грязи, картошку, синюю от холода птицу, куски соленого сала, бережно укрытые серым холстом. Неопрятный мужик, в грязном тулупе, проходя между телегами, тряс связками сушеной хамсы, чуть дальше какой-то предприимчивый крестьянин прямо с телеги продавал оптом и в розницу мутную самогонку. Не успел я спрыгнуть в холодную грязь, как за спиной раздался голос Ефима: — Владимир, мы тут недалече станем. Найдешь. Ежели что сменять или продать решишь — подходи.

Кивнув головой, ответил: — Договорились.

Вслед за мной сполз с подводы Михаил. Я повернулся, чтобы попрощаться. Уже хотел протянуть руку, как тот неловко залез рукой за пазуху своего пальто, долго там копался и наконец вытащил аккуратно сложенный лист бумаги, затем протянул его мне, отводя глаза.

— Что это? — негромко спросил я студента.

— Прочтите, — коротко ответил он.

Не зная, что думать, развернул и увидел официальный бланк. Это было свидетельство студента Таврического университета, выданное на имя Владимира Карловича Кригера. Третий курс, факультет права. Несколько удивленно посмотрел на парня, который продолжал смотреть куда угодно, но только не мне в глаза. Просчитать ситуацию было несложно. Михаил планировал вручить мне этот "пропуск в мирную жизнь" еще вчера, но после того, как я отказался его защищать, взыграла детская обида, взявшая вверх. Сейчас, когда все как бы утряслось, он все обдумал за это время и решил, что был не прав. Мне хотелось усмехнуться, уж больно все вышло по-детски, но сдержался. Парень слишком молод, ему жить, да жить, главное, чтобы сходу не зашибли насмерть.

— Спасибо тебе, Михаил. Я твой должник.

Студент несмело улыбнулся и наконец протянул руку. Я пожал ее и сказал: — Будем прощаться?

— Погодите, Владимир, — его рука нырнула в карман пальто и выудила еще один листок, поменьше, сложенный вдвое.

Взял в руку, развернул. Там был написан адрес.

— Хоть папа и сказал, что нас упразднили, — Михаил заговорил быстро, глотая слова, — но место для вас всегда найдется.

Я посмотрел на ровные строчки, намертво запечатлевая адрес в памяти — записку следовало уничтожить при первой возможности, — затем перевел взгляд на его честные, испуганные глаза.

"Не думаю, Миша, что твой папа-декан будет в восторге от перспективы подселить к себе "цветного" прапорщика. В нынешние времена это все равно что петлю себе на шею набросить. Причем добровольно, — подумал я с иронией. — А интересное сравнение получилось. В духе этого времени".

— Ты хороший парень, Михаил. Спасибо тебе, — я сунул бумаги во внутренний карман шинели. — Сам знаешь, непонятно, как все повернется. Удачи тебе, парень.

Плана как жить дальше у меня не было, только задача, которую я перед собой поставил. Найти своих родственников в Москве. Здесь, на рынке, я собирался прикупить еды, а потом, через самогон и вежливое обхождение, попробовать поискать себе ночлег.

Закинув мешок на плечо и меся сапогами грязь, направился к торговым рядам. Больничка доктора Болотникова стала прологом перед первой главой моей новой жизни. Каким он получится, этот роман? В прошлой жизни я сумел пустить свою судьбу под откос. Посмотрим, как справлюсь теперь.

Не успел я миновать первый ряд крестьянских возов, как сбоку бесшумно вырос Тарас. Я моментально насторожился, правая рука сама собой скользнула в карман шинели, нащупывая наган. Заметив мое быстрое движение, мужчина выставил перед собой открытые ладони — чистые, без оружия.

— Бесплатный совет примешь, вашбродь? — негромко, одними губами спросил он.

Я бросил на него тяжелый, испытывающий взгляд из-под козырька фуражки.

— Слушаю.

Он приблизился вплотную, сделал вид, что рассматривает мерзлую картошку на соседней телеге, и тихо зашептал мне в ухо:

— Тебе, вашбродь, жить осталось аккурат до первого патруля. Ты на себя глянь со стороны. Шинель на тебе — офицерского сукна, хоть погоны и срезаны. Сапоги — офицерские, кожа тонкая. Плечи развернуты, спина прямая, словно жердь проглотил. Красные даже балакать с тобой не станут, отведут за лабаз и шлепнут.