"Выход в поле" означал, что я приступаю к практическим занятиям на местности. Ворон давно уже сокрушался о невозможности применения моих специфических талантов черного кота, вот и собирался завтра дать мне попробовать свои силы. В качестве объекта исследования он планировал использовать бывшего возлюбленного Лады — тот, по его мнению, заслуживал наказания, поэтому сотворение для него ряда мелких пакостей было бы только справедливо и даже полезно.
— А ты знаешь, кто он? — удивился я.
— Нет, — сказал Ворон. — Но я не думаю, что определить его будет столь уж трудно. Для развитого привычкой к упорядоченному мышлению ума приложение дедуктивного метода к обстоятельствам не должно быть чем-то из ряда вон выходящим. Всего-то нам нужно установить круг знакомых Лады, вычислить наиболее вероятные кандидатуры, и отсеять всех неподходящих. К тому же мы можем достигнуть сразу две цели — дадим тебе возможность приобрести практические навыки и отомстим молодому человеку, посмевшему обидеть Ладу, как будто она простая, ничего особенного собой не представляющая девушка. Наследными княжнами, к тому же прекрасными и премудрыми, так просто не бросаются! А осуществленная месть, возможно, заставит Ладу очнуться от депрессии, в которой она пребывает ныне...
Почти до рассвета мы обсуждали план действий. Ворон, уставший и потерявший бдительность, к утру проговорился, что ожидал от Лады инициативы. Зная мстительность женщин вообще, а брошенных женщин в частности, Ворон думал, что Лада сама направит нас на устройство мелких пакостей своему бывшему возлюбленному. Но, раз гора игнорирует Магомета, Магомет сам вправе предпринять диктуемые обстоятельствами шаги.
— ... И мы заставим ее убедиться в том, кто для нее нужнее и важнее, мы или этот нечистоплотный морально молодой человек! — при этом определении я запротестовал, потому что моральную нечистоплотность молодого человека не считал доказанной. Но Ворон не слушал моих возражений, твердо каркнув, что человек, бросивший женщину, не может быть морально чистоплотным.
— Можно подумать, ты сам никогда не бросал женщин, — сказал я.
— Никогда! — заявил Ворон нахально и посмотрел на меня круглым желтым глазом. — Вор*ны не в счет, так как они не одной со мной породы.
— Но ведь Лада тоже, если так можно выразиться, не одной породы со Здешними молодыми людьми.
— Тем более! То, что позволено Юпитеру, не может быть позволено быку. Образно выражаясь, Лада, по сравнению со Здешними уроженцами, Юпитер. Поэтому не может быть допустимо, чтобы всякие там быки разбрасывались Юпитерами.
Решено было сопровождать Ладу на службу, желательно скрытно и тайно, чтобы она не заметила слежку. Ворон считал, что бывший жених Лады работает в одном с ней, с Ладой, учреждении. Я придерживался иного мнения, я думал, что Лада познакомилась с молодым человеком в новогоднюю ночь, следовательно, ранее с ним не встречалась. Честно говоря, я сомневался, что нам удастся разыскать этого самого бывшего возлюбленного Лады — попробуйте найти в миллионном городе человека, о котором известно только что он не очень стар (мы даже не были уверенны в его молодости), и что он провел новогоднюю ночь в одной компании с девушкой, живущей в нашей квартире. Где имело место это событие, мы не знали.
Я предложил посоветоваться с профессионалом.
Профессионалом у нас был Паук.
Ворон раздраженно каркнул, что нечего терять время попусту, что мы и так, своими силами, справимся, потом подумал немного и согласился, что определенный смысл в моем предложении все-таки есть.
— Только для экономии времени, — сварливо заявил он. — Чтобы не изобретать велосипед, уже изобретенный. Паук, как бывший следователь, может предложить какие-нибудь практические методы, долженствующие способствовать скорейшему достижению нашей цели.
Я прокрался в кухню. Пес дремал на коврике у порога входной двери, уронив на лапы свою большую голову, и пошевелился, когда я скользнул мимо него, но глаз не открыл. Домовушки нигде не было видно — наверное, перекинулся тараканом и влез в какую-нибудь щель, переживает сегодняшний инцидент. Учитывая степень его раздражения, три дня нам питаться пшенной кашею, а может, и подольше. Рыб покинул свой грот, висел почти на поверхности воды и лениво пошевеливал плавниками. Рыб не спал — он утверждал, что никогда не спит. Врал, наверное. Хотя его никто и никогда не заставал спящим. Поэтому он меня увидел, высунул голову из воды и спросил тихо:
— Чего бродишь, Кот? Не спится тебе?
— Дело есть, — шепотом мяукнул я. — Паук нужен.
Я осторожно, чтобы не слишком шуметь, потеребил паутину. Откуда-то из глубины дубовых ветвей раздался шорох — это Жаб ворочался во сне, и в животе у него бурчало.
Паук выскользнул из своего ажурного домика.
— Дело есть, только тихо, — сказал я. — Садись и пошли.
Паук, не говоря ни слова, не задав ни одного вопроса, пристроился на моей голове. Я осторожно миновал Пса и юркнул в кабинет.
— Никто вас не видел? — спросил Ворон.
— Никто, кроме Рыба, — ответил я. — Все спят.
Ага! Если бы! Эти любопытные создания, как потом оказалось, только притворялись спящими, а ушки — у кого они были — держали на макушке. Потому что не прошло и двух минут, и Ворон, по обычной своей привычке подходить к вопросу издалека, с той поры, когда земля была тепленькая, только-только начал объяснять Пауку, что мне необходима практика на местности, как я своим чутким ухом услышал в коридоре какой-то шорох.
Вообще-то я скучал. И даже уже начинал дремать — Ворон, с его велеречивостью и длинными предложениями, бывало, вгонял меня в сон. Но шорох, донесшийся из коридора, пробудил дремучий кошачий инстинкт, который — если бы я бодрствовал и не скучал — мне, конечно же, удалось бы подавить. А так — я оказался слаб и беззащитен пред мощным зовом природы, я прыгнул к двери и забил хвостом...
Инстинкт — великая вещь, этого даже и Ворон не отрицает. Поэтому он спросил тихо:
— Кто там? Неужели у нас завелись мыши?
Мышами, конечно, и не пахло. Посудите сами — откуда у нас, в нашей стерильной квартире, взялись бы мыши? Разве что Ладе что-нибудь приснилось. Но Лада спала последнее время мало, и без сновидений — она только накануне жаловалась мне на это: "Ах, Кот, хоть бы сон какой хороший увидеть, или даже и плохой, а то сплю — как в бочке сижу..."
Так вот, мышами из коридора не пахло. А пахло жабами, тараканами и собаками. Я резко распахнул дверь. Ну, конечно! Все трое сидели рядком и напряженно прислушивались. То есть Пес напряженно прислушивался — это я заключил из того, что уши у него стояли торчком и подрагивали. Что касается Домовушки и Жаба, то по причине отсутствия у них ушей как таковых, в смысле ушных раковин, я не мог определить, прислушиваются они или нет. Но простая логика подсказывала мне, что да, подслушивают.
— Это что такое? — грозно, хотя и вполголоса, спросил я. Я не хотел тревожить Ладу. — Подслушиваете?
— А чего вы шепчетесь? — квакнул Жаб. — Заговоры устраиваете, заговорщики?
— Никакие не заговоры, а просто у нас совещание, и Паук нам нужен, как консультант.
— Понятно, об чем совещаетесь, — проворчал Домовушка, успевший шмыгнуть мимо меня в кабинет и принявший уже обычный свой облик. — Как нам нашу Ладу спасти. А т* не уразумеете, что нам всем она дорога, и мы все жизни положим, чтобы ей токмо помочь — подсобить.
— Ну, насчет жизни — это ты слишком, — квакнул Жаб и перепрыгнул через меня — иногда прыгучесть его поражала меня чрезвычайно. — Я лично жизни лишаться не хочу, даже и такой, какая у меня есть. Хотя, если подумать, то не жизнь это, а тоска зеленая. Ни рюмашки, ни огурчика на закуску, ни бабы теплой, чтоб, значит, подержаться... Ой, Домовушечко, ты же у нас невинное, уж прости... — Жаб заржал.
— Тихо! — каркнул Ворон громогласно. — Развели тут базар!... Кот вам ясно сказал, у нас занятия, а Паука мы призвали только для того, чтобы получить необходимую нам консультацию. По одному юридическому вопросу. Насчет того, можно ли инкриминировать Коту в случае совершения им некоего деяния...
— Ой, Воронок, ты б не врал, сразу же видно же! Хоть ты и краснеть не могёшь, — напевно произнес Домовушка, устраиваясь на стуле с неизвестно откуда взявшимся в его лапках вязанием. Может, он его на время своей трансформации в таракана прятал за пазухой? — Краснеть ты не могёшь, говорю, однако же перья у тебя на маковке дыбом от твоего вранья встают.
— Давай, колись! — поддержал его Жаб. — Мы ж все равно кое-что слышали...
— Подслушивать нехорошо, — каркнул Ворон довольно кротко. И обратился к нашему рыцарю без страха и упрека:
— Пес, как же ты?...
— Я считаю, что вы не вправе шептаться, — сказал Пес, подумав. — Дело у нас общее, и решать мы его должны сообща. А ради Лады я не только подслушивать, я ради Лады... — он издал короткий стон.
— Ну, ясно, на костер и на плаху, — пробормотал Паук тихо, но, как всегда, или почти всегда, его услышали все. — Дело не в Ладе, товарищи! — продолжал он, почти не повысив голос. — Дело в том, что Кот нуждается в практике на местности, и Ворон, как наставник, просит моего совета, как поступить. Есть, видите ли, опасность — если я правильно вас понял, Ворон, — что Кот, применяя свои специфические навыки, может наломать дров. Устроить ДТП, например, или какую-нибудь другую катастрофу, возможно, и с порчей государственного имущества. И — не дай бог, конечно!— даже и с человеческими жертвами. Будь наш Кот обыкновенным, прирожденным котом, этого нельзя было бы вменять ему в вину, такова кошачья природа, и не нам котов судить. Однако Кот наш по сути своей человек, и, если налицо преступный замысел, то есть сознательное причинение ущерба частному либо юридическому лицу, то Кот, разумеется, станет преступником и должен будет отвечать по закону...
— Ни по какому закону я отвечать не буду, — сказал я. Дело представилось мне в совсем новом, и не сказать, чтобы приятном, свете. — Я — кот, котов не судят!...
— Да, но совесть?... — тихо возразил Паук. Я замолк на полуслове. С совестью лучше не связываться. Мое пылкое воображение заработало, подсказывая мне, что может случиться. Вот я перебегаю дорогу молодому человеку, он спотыкается, падает на проезжую часть и попадает под машину. "Скорая", милиция, летальный исход и судимость у ни в чем не виноватого шофера, потому что убийство есть убийство, даже если совершено без умысла и за рулем машины.
Вот я чихаю на молодого человека, и в его делах наступает резкое ухудшение, он лишается работы, друзей, близких и в приступе депрессии выбрасывается из окна.
Вот я навожу на молодого человека порчу своими зелеными глазами, и -... (см. предыдущий абзац).
— Он будет осторожен, — угрюмо сказал Ворон. — Он не настолько сильный маг, чтобы принести значительный урон избранному нами субъекту. В самом худшем случае объект эксперимента ожидает сенная лихорадка. В лучшем же случае субъект отделается легким испугом.
— Нет! — заорал я. — Я начинающий!... Я, может, и слабенький, но я могу не соразмерить свои силы!...
— Я согласен с Котом, — тихо сказал Паук. — Тонкая работа требует мастерства и опыта. А начинающий — маг он или плотник, это не имеет значения — наломает дров.
— Ну, я о том же и говорю! — каркнул Ворон хрипло и раздраженно. — Если у него не будет практики, он никогда и ничему не научится! А практики у него не может быть, потому что нет подходящего объекта приложения сил! А сейчас у нас на редкость удачное стечение обстоятельств...
— Неудачное! — крикнул я. — Мы же о нем ничего не знаем! А, может, у него были веские причины, чтобы бросить Ладу! Может, у него ребенок от другой женщины родился, и ему теперь жениться надо, если он честный человек! Или, может, он нехорошей болезнью заразился! Или его в командировку посылают сроком на пять лет! Или он шпионом работает, и его на родину отзывают!
— Нечего всяким шпионам к нашей Ладе лезть! — крикнул кто-то, я даже не разобрал, кто. Я завелся. Иногда это со мной бывает.
— А что, если шпион, так не человек? Шпион тоже влюбиться может! Не предавать же ему родину из-за какой-то там любви!
Пес даже взвыл от негодования:
— Из-за какой-то — нет, а из-за Лады не только Родину предать, кого угодно предать можно!...
Я внезапно успокоился. Ночь прошла без сна, близилось утро, и, наверное, поэтому мне в голову пришла такая чушь — насчет шпионов, и я эту чушь даже и развил в сюжет небольшого шпионского романа, знаете, в бумажном переплете и на обложке — голая баба, или труп с ножом в груди. Но чушь эта, подхваченная Псом и услышанная со стороны, отрезвила меня — у меня всегда были способности к здравому мышлению даже в момент большого эмоционального напряжения. И тут я кстати вспомнил свой собственный опыт удачной мести.
— И вообще, — сказал я спокойно и с достоинством, — я отказываюсь по моральным соображениям. Месть — дело плохое, к тому же обоюдоострое оружие. Месть сладка, пока она еще в замыслах и мечтах, осуществленная, она становится противной и горькой, и после нее бывает нравственное несварение... Свет не мил.
— Это если ты отомстил недостаточно серьезно, — каркнул Ворон, и его круглый глаз, обращенный в мою сторону, сверкнул кровожадным желтым огнем. — А если твоя месть, обдуманная и выношенная со всем тщанием, на которое ты способен, осуществлена в полном объеме и привела к желаемому результату, то...
Он недоговорил, потому что дверь кабинета медленно открылась, и мы увидели Ладу в ночной рубашке, протиравшую заспанные глаза.
— В кои-то веки удалось заснуть, — сказала она ворчливо, но совсем прежним своим, доновогодним, голосом. — И разбудили. Что вы тут растарахтелись, как зеваки на пожаре?
Мы повесили носы и клювы. Посвящать Ладу в суть дела нам ну совсем не хотелось. Но Лада, когда ей было нужно, всегда могла заставить нас разговориться. И теперь она обвела нас взглядом и сказала:
— Ну, что замолчали? Я слышала достаточно, чтобы понять, что вы собираетесь совершить какое-то преступление...
Мы, конечно, стали ей объяснять, что никто никакого преступления совершать не хотел, что спор вышел у нас чисто теоретический. Лада нам, конечно, не поверила — и правильно сделала, потому что только дурак может поверить, что чисто теоретический спор может вызвать такое бурное оживление в пять часов утра. Мало-помалу она вытянула из нас все подробности нашей ночной беседы, и даже и Ворон, с его премудрейшей головой, не смог увильнуть от ответа. Он как раз договаривал последние свои слова: "А Кот отказывается по этическим соображениям, потому что, видишь ли, он считает..." — как прокукарекал свою утреннюю мелодию Петух. Лада потускнела, как будто внутри нее кто-то повернул выключатель, и лампочка, придававшая блеск ее голубым глазам, потухла.
— Значит, Кот умнее вас, — тихо и безучастно произнесла она. — Спасибо тебе, Кот. А вам всем я запрещаю категорически предпринимать что-либо в этом направлении. Считайте, что этого человека нет на земле. И никогда не было. И если я узнаю... Если хоть один волос... Если... — она судорожно вздохнула, но не заплакала, развернулась и пошла прочь — к своему ложу, ставшему свидетелем многих ее ночных слез.
