Стоит Свеч книга 2

— Это глубже того — сказала Валенсия. — Между вами двумя есть разъединённости, и в том, кто вы, и в том, что вы думаете о себе, и в том, что вы думаете о другой стороне. Это те вехи, которые нам необходимо бережно примирить.

— Очень бережно... потому что иначе мы разлюбим? — спросила Фенн.

— Одна или другая сторона, да, или ни одна, но отношения будет не спасти — сказала Валенсия. — Это причина, по которой я посчитала, что это, вероятно, займёт несколько часов дискуссий. Было бы лучше решать всё на протяжении недель или месяцев, понемногу, но проблемы между вами двумя уже вмешиваются в нашу способность функционировать как группе.

— Если мы говорим о том, что произошло в Предположениях и Исследования, я даже не уверен, что это верно, учитывая, что в итоге всё вышло — сказал я.

— Ты, спорно, нарушил принцип демократии — сказала Валенсия. Её голос был спокойным и понимающим. Меня в каком-то смысле раздражал её уровень контроля. — Один из первичных столпов, поддерживающих единство группы, был выбит из-под нас, и заменить его нечем. Амариллис согласилась, что любая самомодификация пройдёт групповое обсуждение, а ты создал прецедент, что волю группы и установленный порядок можно в любой момент отбросить. Грак уже висел на ниточке, и без единства группы он скорее всего покинет нас, как только у нас будут деньги, которые ему по его мнению нужны.

— От Дарили Ирид ничего не осталось — сказал я. — Я говорил с ним об этом, приватно. Куда он пойдёт?

— Это не мне говорить — сказала Валенсия. Она отвернулась от меня. — Я уже собрала слишком много секретов, по большей части случайно, и не мне их все раскрывать.

— Нам нужно беспокоиться о Мэри? — спросила Фенн.

— Вам больше нужно беспокоиться друг о друге — сказала Валенсия. Она смотрела на Фенн. — Ты нужна Джуниперу, но конкретнее ты нужна ему как кто-то весёлый и несерьёзный. Он может не выражать этого так, но это одна из причин, почему он тебя любит. Ты — его убежище от стресса, с которым он имеет дело. Тебе нужно помнить, что он молод и толком не понимает, что он делает в отношениях.

Валенсия повернулась ко мне.

— Фенн пытается быть кем-то лучшим. Она не может быть такой, какой она тебе нужна, если станет этой другой личностью, по крайней мере, не в ближней перспективе. Если ты хочешь продолжать встречаться с ней, или в итоге жениться на ней, то тебе нужно будет научиться ценить её помимо её способности смешить тебя и сохранять всё приземлённым. К сожалению, ты игнорировал все её части, которые тебе не нравятся, что всё усложняет.

Валенсия уселась в своё кресло и закрыла глаза.

— Один момент, мне нужен другой дьявол.

— Мы их изрядно расходуем, э? — заметила Фенн. — Признак хороших отношений, полагаю.

— Угу — ответил я. Я был не в настроении для шуток.

— Я серьёзно как на иголках в ожидании момента, когда она всё исправит — сказала Фенн.

— Я не могу — сказала Валенсия, открывая глаза. — Извините.

— "Не могу" в смысле? — спросил я.

— Я сказала, что не буду лгать — сказала Валенсия. — Я стараюсь как могу, но дьяволы на это не заточены. Они обладают пониманием, необходимым для манипуляций, но вся эта отточенная манипулятивная сила направлена на краткосрочные улучшения, чтобы разлучить позже. Вы оба уже понимаете проблемы, верно?

— Не то, чтобы — сказал я. — В смысле, вчера вроде всё было нормально.

— Нет — сказала Фенн. Она осела в кресле.

— Нет? — спросил я.

— Нет — сказала Фенн, увереннее. — Я люблю тебя, но...

Она помедлила.

— Мне не следовало посылать тебе то письмо.

— Если ты думаешь, что я стал меньше тебя любить... — начал я.

— Нет — сказала Фенн. — Я имею в виду, мне не стоило быть такой трусихой, что пришлось посылать это в письме, и из-за того, что я это сделала, это всё запороло. Я ждала, очень нервничала из-за того, что ты скажешь, а потом, когда ты ответил, это было, ну, знаешь, через несколько недель для меня, и через несколько недель для тебя, и всё это типа сдвинуло нас без взгляда друг другу в лицо, и когда мы вернулись вместе, думаю, я немного изменилась, по крайней мере я пыталась, и с того момента просто чувствовалось как-то не так.

Её слова были быстрыми, слегка бессвязными, словно она много думала об этом и пыталась всё выпустить, не вспоминая, как в точности всё думала.

— Я сказала тебе, что я подготовила кампанию Аркес, и ты так на меня взглянул, словно я нагадила тебе в хлопья. Ты думаешь, что я тупее, чем ты, и мы оба получили магию души, так что это в общем не секрет, что это правда, но я всё равно хочу, чтобы ты не относился ко мне, словно я тупее. Мы рассинхронизированы. Частично это из-за рюкзака, и всех усилий, что я вкладываю в изучение Земли, что тебя вроде как только раздражает, когда ты вообще это замечаешь. Это то, что я чувствовала с момента выхода из палаты времени. И мы всё ещё толком не поговорили между собой о куче того, что писали в письмах, потому что я боюсь, и ты тоже боишься, но для тебя это больше о том, что не хочешь раскачивать лодку, потому что ты доволен тем, как всё есть, а для меня это просто... дерьмово о себе думаю.

Какое-то время мы сидели молча. Было много всего, что я хотел сказать. Не говорить обо всём было, в каком-то смысле, нашим режимом по умолчанию. Мы провели много времени вместе, и большая его часть была проведена не в разговорах, оно было поверхностным, лёгким и воздушным, как она говорила в Драгоценности Пустыни. Я хотел сложить множество оправданий, почему я был прав, или заявить, что она стала менять сценарий когда мы только оказались на сцене.

Но по правде сказать, Валенсия была права. Тем, что я любил в Фенн, было то, как легко быть с ней. Это ощущалось естественно, и Фенн была права, стало чувствоваться менее естественно с того момента, как мы вышли из палаты времени, хотя и было такое чувство, что наши письма как ни посмотри свели нас ближе. Я не знал, как разобраться с её багажом. Я едва понимал, как быть со своим.

Я промолчал.

— Исправь это — сказала Фенн. Она смотрела на Валенсию. — Просто манипулируй нами, как понадобится. Скажи волшебные слова, даже если они фальшивые.

— Я не думаю, что есть что-то, что я могу сказать, чтобы решить фундаментальные проблемы — сказала Валенсия. Её лицо омрачилось. — Я могу попытаться, но невозможно изменить кого-то за разговор, если только не изменяешь в том направлении, куда они сами уже нацелены. И... я не стану использовать ваши чувства вины и неуверенности.

Я сглотнул, ощущая комок в горле.

— Что это значит?

— У вас есть варианты — сказала Валенсия. — Вы можете оставаться вместе, что, я думаю, скорее всего приведёт к циклам несчастливости, по мере того как будете ругаться и мириться. Возможно, что этого будет достаточно для вас двоих. Будет или нет — зависит от ситуаций, в которых мы будем оказываться. Возможно, ваши отношения вырастут в нечто иное, нежели есть сейчас, менее склонное к спорам и недовольству.

— Или мы можем расстаться — сказала Фенн.

— У этого есть свои собственные проблемы — сказала Валенсия.

— Угу — сказала Фенн. Она треснула кулаком по креслу и сломала нечто деревянное в ручке.

— Я не думаю, что дойдёт до этого — сказал я. — Разве мы не можем просто решить быть лучше? Я попытаюсь воспринимать тебя серьёзно, если ты попытаешься постараться не заставлять меня читать сквозь слои социальной маскировки, чтобы понять, когда ты шутишь и когда нет, или когда шутишь, но серьёзно. Ладно?

— Ты предлагаешь реструктуризацию ваших отношений, не только в том, как вы относитесь друг к другу, но и в том, чего вы оба ожидаете от партнёра — сказала Валенсия.

— Я... угу. Итак? — спросил я. — Если это нужно, то угу, я не хочу просто выбросить всё это.

— Нет — сказала Фенн. Её голос был отдалённым, холодным. — Это было ошибкой.

— Что было? — спросил я.

— Мы — сказала она. — Я тебя люблю, это не изменилось, но... нам нужно расстаться.

— Ты серьёзно меня бросаешь? — спросил я. — Как это вообще будет работать? Я тебя каждый день вижу, мы связаны душами, мы не можем просто вернуться к... чемы, быть друзьями?

— Мы были хорошими друзьями — сказала Фенн. Пнула ковёр под своим креслом. — Мы можем быть снова, пока я не разберусь с кое-какими вещами.

— Я даже не думаю, что будет какая-то разница — сказал я. — Компаньонами у нас были те же проблемы, что есть сейчас, если принять предположение, что у нас есть проблемы.

— Мне нужно научиться быть собой — сказала Фенн.

— И как, чёрт побери, ты собираешься это сделать? — спросил я. — Мы всё время вместе.

— Угу — сказала Фенн. — Возможно, это изменится, немного.

Я уставился на неё. Она на меня не смотрела.

— Ты серьёзно? — спросил я.

— Ты же понял, что вся причина, почему я вообще держалась с тобой и Мэри, была в том, что это чувствовалось как дом, верно? — спросила Фенн. — И если мы не вместе, как парочка, я не думаю, что будет так чувствоваться, или, может, будет чувствоваться как все дерьмовые дома, частью которых я была. Я просто буду следовать заодно, рискуя жизнью за... не знаю.

— Чтобы сделать что-то хорошее — сказал я. — Судьба Аэрба на кону. Ты не можешь просто слинять.

Я ощущал, как меня скребут когти отчаянья. Когда эта сессия терапии начиналась, я не думал, что у нас всё так уж плохо, но, похоже, куры вернулись домой нести яйца все сразу.

— Я могу слинять — сказала Фенн. — Я сперва поговорю с остальными, но... Джунипер, мы хотим разного.

— Нет — сказал я. — Я тебя люблю.

— Но мысль о том, чтобы быть со мной всю оставшуюся жизнь немного не в тональность, не так ли? — спросила Фенн.

Я стиснул зубы, ничего не говоря, потому что она была права.

— Простите — сказала Валенсия. Её голос был тихим. — Я не хотела, чтобы это так кончилось.

Фенн встала и вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

— Ты неважный терапевт — сказал я Валенсии. — Не знаю, каким родом занятий планируешь профессионально заниматься, но я не рекомендую консультации парочек.

— Ты на меня злишься? — спросила Валенсия. Её голос оставался тихим, и она сидела в своём кресле так, словно опасалась, что я её ударю.

— Ты не знаешь? — спросил я.

— Злишься — сказала Валенсия. — Я облажалась.

— Угу — сказал я. Закрыл глаза. — В лучшем случае ты переоценила свои способности, в худшем это был намеренный саботаж.

— Джунипер — начала Валенсия.

— Я бы так и подумал, но не вижу, какой тебе в этом смысл — сказал я. — Возможно, ты видела способ заставить всё работать, но решила, что в перспективе нам обоим лучше не быть друг с другом? Я почти могу назвать это благородным, но мы просили тебя всё исправить, а ты запорола, намеренно, поскольку думала, что знаешь лучше.

— Ты меня ранишь — сказала Валенсия.

Я открыл глаза и взглянул на неё. Она плакала, не шмыгала, а буквально слёзы текли из глаз.

— Они никогда мне не верили — сказала Валенсия. — Мой отец и его компания, они всегда предполагали, что говорят с дьяволом, они думали, что любой плач о воде или еде просто какой-то план. Большую часть жизни я жила с кляпом во рту. Если я не смогу себя доказать, так ко мне и будут относиться, как только узнают, что я нонанима. Ты должен был быть другим. Ты должен бы верить в меня.

— Извини — сказал я. — Мне не стоило этого говорить. Всё это основательно тряхануло. Видеть, что ты врёшь о том, что делают твои способности... дело не в тебе, дело в том, что я дерьмово себя чувствую, и ищу кого обвинить.

— Всё нормально — сказала Валенсия. — Я знаю твои изъяны.

— Угу — сказал я.

— Хотя до половины я не знала о тебе и Мэдди — сказала Валенсия. — Это могло бы помочь.

— И... что ты знаешь? — спросил я.

— Ты с ней встречался — сказала Валенсия. Пожала плечами. — Это один из источников неуверенности Фенн относительно ваших отношений.

— Наших отношений, которые теперь, как я понимаю, окончены — ответил я. Я чувствовал пустоту внутри, словно кто-то выскреб кусок меня. — Всё это с Мэдди было сложно. Я не хочу в это вдаваться.

— Всё нормально — сказала Валенсия. — Амариллис не знает?

— Нет — сказал я. — Не то, о чём я хотел бы когда-нибудь с кем-то говорить.

— Амариллис предпочла бы знать — сказала Валенсия. — У неё есть свои теории нарратива, и я практически не сомневаюсь, что какие бы грехи по твоему мнению ты не совершал, это играет свою роль. Рэйвен основана на Мэдди, на её персонаже, и логика нарратива указывает, что мы встретимся с ней в ближайшие несколько лет, если не существенно раньше.

— Как скажешь — сказал я. Откинулся на спинку кресла и взглянул на террариум. — Без проблем, тащите всё сразу, один ужасный удар за другим, какое мне дело?

— Ты будешь в порядке — сказала Валенсия. — С Фенн может быть немного неловко, и неприятно, но я думаю, что это к лучшему в перспективе, даже если момент и не идеальный.

— Угу — сказал я. — Господи Иисусе, нам ещё нужно вернуться и поговорить с этими засранцами о том, хотят они меня убивать или нет.

Я наклонился вперёд и прикрыл лицо руками.

— Какая х*йня.

— Соглашусь — сказала Валенсия. — Хотела бы я быть способна сделать больше. Проблемы решаемы, просто не быстро. Если ты ценишь отношения, ты можешь работать над тем, чтобы вернуть её, так же, как делал бы, будь вы в отношениях. Относись к ней хорошо, обращай внимание на то, что она говорит, включай её в важные решения, и задавай ей вопросы, если не уверен в том, что она говорит, вместо того, чтобы отмахиваться как он незначительного ветерка.

— Поэтично — сказал я, нахмурившись.

— Я сказала так, чтобы ты это запомнил — сказала Валенсия.

— Угу, пожалуй, запомню — сказал я. Вздохнул. Вставать не хотелось. — Можешь меня взбодрить?

— Ты хочешь, чтобы я заняла роль, которую играла Фенн? — спросила Валенсия.

— Звучит ужасно, когда ты так формулируешь — сказал я. — Как думаешь, будет по мне кто-то скучать, если я свалю на недельку-другую, чтобы проветрить голову?

Я взглянул на Валенсию. Она улыбалась мне.

— Что такое?

— Ты настолько угрюмый... — сказала она, всё ещё с лёгкой улыбкой. — Но нет, тебе нельзя свалить попредаваться депрессии, пока мир постепенно коллапсирует в пыль вокруг. Есть работа, которую нужно сделать, и, к сожалению, ты единственный, кто способен это сделать.

— На мой взгляд, это нечестно — сказал я. Валенсия подняла бровь.

— Да-да, ещё раз извини, уж ты-то знаешь о нечестности, полагаю, с обеих сторон медали.

Я помедлил и на самом деле задумался, но мои мысли перетекли к Фенн. Каковы правила теперь? Мне на неё и смотреть нельзя? Просто закрыть часть меня, влекомую к ней? Буквально сделать это, на уровне моей души? Я не сомневался в том, что Амариллис в такой ситуации так и сделала бы, особенно учитывая, что мы сейчас посреди чего-то важного, что в идеале требует моего полного внимания. Я не собирался усложнять дело ещё сильнее, вынося это на Совет Аркес, да ив любом случае мне не нравилась идея хирургии души, но я достаточно задумался об этом, чтобы осознанно отвергнуть.