Чуть позже я зашел к ней, чтобы напомнить, что пора завтракать — и на работу. Лада сидела на постели, подобрав под себя ноги и укутав плечи одеяло. Глаза ее были сухи.
— Ты знаешь, Кот, — сказала она задумчиво, и будто обращалась не ко мне, а к какому-то другому коту, находившемуся за тридевять земель от нее, — знаешь, вначале мне было так плохо, так ужасно, так больно... Я думала, что умру. А сейчас мне не больно, и не плохо. Мне — никак. И это гораздо хуже...
Вылечится, подумал я с уверенностью. Кто-кто, а уж я в таких делах разбираюсь — недаром я вырос в семье с тремя незамужними женщинами трех поколений. (И скажу вам по секрету — в этих самых сердечных делах их поведение не различалось ни на йоту. И от возраста это не зависело, так же как и от жизненного опыта.) Вылечится, и скоро, нужен только толчок.
Толчок она получила, но, к сожалению — моему, и не только моему, — толчок этот был не в нужном направлении.
Вместо излечения болезни, полного и безоговорочного, мы получили рецидив.
...Она вернулась с работы очень рано, встревоженная, встрепанная, и с блестящими опасно глазами. Даже не пришла — прилетела, и дверь распахнулась навстречу ей сама собой, так, что полетели в разные стороны скобы запоров и замков.
По этому признаку мы поняли, что Лада возвращается злая, и попрятались, кто куда, роняя перья — Ворон, крупу — Домовушка, подушку — я. Пес на всякий случай умчался на прогулку. Как он ни любил Ладу, как ни переживал ее несчастье, а своя шкура дороже — еще превратит под горячую-то руку в какую-нибудь букашку!
Я сидел в кабинете под столом, пытаясь спрятаться за его заднюю ножку, когда Лада влетела в комнату и бросилась с размаха на стул. Брови ее сдвинулись в одну прямую темную линию, а на лбу залегла грозовая туча. Молнии поблескивали в ее голубых глазах, но пока что не срывались с места.
— Ворон и Кот, вы мне нужны, — сказала Лада.
Г Л А В А Д В А Д Ц А Т Ь В О С Ь М А Я, в к о т о р о й
Л а д а д е л а е т п о в о р о т о в е р ш т а г
Может быть, вы найдете тут некоторое противоречие. В таком случае позвольте шепнуть вам словечко на ушко.
Изучайте повнимательнее вашу жену в продолжение двадцати четырех часов. Если ваша добрая супруга не выкажет за это время какого-нибудь противоречия, помоги вам бог! — вы женились на чудовище.
Габриэль Беттеридж
— Ворон и Кот, вы мне нужны, — сказала Лада.
Я высунулся из-под стола, сохраняя напряженность в теле, которая должна была помочь мне в случае опасности юркнуть обратно. Ворон вылез из груды тонких растрепанных книжек, приглаживая клювом встрепанные перья.
— Как у вас обстоят дела?
Ворон прокашлялся и начал мямлить, что дела обстоят ничего, но что он вроде простыл, или вирус какой подхватил, а так все в порядке...
— Я имею в виду, как успехи Кота в теоретической подготовке?
— А... Хорошие успехи. С рунами пока что немножко не ладится, а так... Для начинающего очень неплохо.
— Я хочу предложить Коту производственную практику, — сказала Лада, и в синих ее глазах, кроме молний, вспыхнули яркие огоньки. Зрелище, доложу я вам, было прекрасным, устрашающим и завораживающим одновременно. Представьте себе — огромные ярко-голубые глаза, того самого оттенка, какого бывает небо в ясный осенний день, и они полыхают голубым сиянием, и поблескивают синими зарницами, и вот-вот из этих глаз сорвутся убийственные синие молнии... Страшно. И красиво.
— Завтра утром вы пойдете со мной. Я покажу вам объект приложения сил. Надо соблюдать осторожность, чтобы этот субъект не заподозрил, что я с вами связана. Поэтому постарайтесь, чтобы он вас не заметил. А потом руководить Котом будешь ты, Ворон, так что надо подлечиться. После ужина займемся твоей простудой, Домовушка сделает тебе ванну. А ты, Кот, повтори пока теорию.
С этими словами Лада вышла. Ворон выглядел озадаченным. Простуду он придумал, чтобы объяснить свой испуганный кашель, а теперь ему придется мыться, что, если учесть нелюбовь Ворона к мытью, ему совсем не нравилось. Но — с разгневанной ведьмой спорит только безумец, и Ворон беспрекословно выполнил все требования магомедицины. Я же послушно полистал конспект. Как я догадывался, завтра мне должны потребоваться разделы, касающиеся небелой магии. То есть специфических кошачьих талантов.
Конечно, мое отвращение к любому применению небелой магии в неблаговидных целях — то есть в целях мести — не изменилось ни на йоту. Но должен отметить (если вы еще не заметили этого сами) — я не дурак. И спорить с Ладой я не собирался, даже будь она в спокойном состоянии.
Еще до рассвета Лада спихнула меня с кровати. Спать в эту ночь мне пришлось мало — она все время ворочалась, вздыхала, даже и стонала во сне, а один раз уронила большую соленую слезу, промочившую мне шерсть на спинке.
Я запротестовал, что еще рано, что я не выспался, вцепился когтями в одеяло, но Лада была непреклонна. Она резко встряхнула одеяло и скомандовала, и в голосе ее звякнула сталь:
— Вставай, Кот! Нас ждут великие дела!
Она умылась и тщательно накрасилась, хотя и натянула свой старый свитер и линялые джинсы. Завтракать она отказалась, и не позволила и нам с Вороном — потому, де, что на охоту не идут с сытыми собаками. Пес, услышав слова Лады, встрепенулся и сказал, что он тоже еще не завтракал, так что тоже может пойти.
— Нет, — отрезала Лада. — Ты слишком велик и слишком заметен. Ты нас выдашь.
— Я не выдам! — взвыл Пес. — Никакими пытками из меня не вытянут ни одного слова!
— Никто тебя пытать не будет, — сказал я. — Ты просто махнешь один раз своим хвостом, и всем уже станет известно, что ты — здесь, значит, и Лада во что-то там замешана.
— Во что? — встрял Жаб, пробужденный в этот неурочный час своим неуемным любопытством — ну, и, наверное, производимым нами шумом.
— Пока не знаю, — сказал я. — Идем производить разведку на местности.
— Вы обязаны меня взять, — заявил Пес. — Помнишь, Кот, ты обещал пойти со мной в разведку? Тогда, в новогоднюю ночь...
— Ну, обещал. Сходим еще. А сегодня не я командую.
— А кто, Ворон? — спросил Пес, явно собираясь пристать со своими просьбами к наимудрейшему.
— Командовать парадом буду я, — сообщила своим стальным в сегодняшнее утро голосом Лада, появляясь в кухне. Она опять взлетела сантиметров на пять — как я думаю, теперь уже не от счастья, а от нетерпения. — Солнце встанет, и выходим.
— Лада, но я не могу так, на пустой желудок! — запротестовал взъерошенный Ворон. — Мне, в конце концов, не семнадцать лет! Так же и язву нажить недолго!
— Злее будешь, — усмехнулась Лада. Ничего хорошего ее улыбка не предвещала.
Петух прокукарекал положенное число раз и явился в кухню за завтраком. А мы, присев перед дорогой, отправились в путь.
В троллейбусе, несмотря на ранний час, набитом битком, мы молчали — и не только из соображений конспирации. В целях сохранения тайны Лада упрятала Ворона в хозяйственную сумку и застегнула змейку, а меня крепко прижала к груди. Я поглядывал на ее лицо. Лада улыбалась зловеще и многообещающе. Так, наверное, улыбались гневные эринии перед началом операции возмездия. Мне стало даже и жаль того, на кого мы должны были охотиться.
— Значит, так, — сказала Лада, когда мы, наконец, вылезли из автобуса, изрядно помятые и еще больше разозленные — особенно Ворон, которого в давке чуть не задушили. — Мы сейчас находимся в десяти метрах от подъезда, из которого через несколько минут должен выйти интересующий нас субъект. Вы сможете узнать его по кожаной куртке. Шапки он не носит, волосы у него светлые. Сегодняшняя ваша цель — проследить, каким маршрутом он добирается на работу. Если появится такая возможность, найти его рабочее место. Дождаться конца рабочего дня и проводить его домой. Если вечером он куда-то пойдет, проследить, куда. А если он еще и с кем-то встретится... — Теперь в ее голосе уже не сталь чувствовалась, а свинец. Да что там свинец — уран! Плутоний! Все радиоактивные элементы таблицы Менделеева!
Ворон, выбитый из колеи ранним подъемом и отсутствием привычного горячего завтрака, ничего этого не услышал, потому что он разочарованно заявил:
— Ни ради каких благ мира я не могу согласиться на почти суточное дежурство без трехразового питания. Я есть хочу, я умру с голоду, мои умственные способности ослабеют и придут в негодность. Даже ради целого королевства ты не должна губить своего преминистра, Лада!.. Ну, и фамулуса тоже.
Лада была непреклонна.
— Потерпишь, — прошипела она.
Я наконец набрался смелости, чтобы — нет, не вступить с Ладой в спор, но несколько освежить в ее памяти недавно произнесенные ею слова.
— Ладушка, — мурлыкнул я как мог нежно и умильно, — а ты уверена... ты уверена, что мне так уж нужна производственная практика применительно к ЭТОМУ субъекту? Вспомни, не далее, как вчера утром...
— Разговорчики! — рявкнула Лада. — Твое дело — выполнять мои распоряжения. Свои сомнения оставь при себе. Действуйте!
С этими словами она почти что швырнула меня на землю — хорошо, что я умею приземляться на все четыре лапы, как любой порядочный кот, — и зашагала прочь широким и упругим шагом, иногда взлетая над мостовой. Ворон приземлился рядом со мной.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил я. — Вчера она категорически запретила нам трогать ее бывшего возлюбленного, а сегодня...
— Ну, — сказал Ворон задумчиво, — еще неизвестно, он ли это. Может быть, этот субъект связан с ней в ее производственной деятельности. Либо просто знакомый. Мы же совсем ничего не знаем о ее жизни в большом мире. Она же ничего нам не рассказывает. Мало ли кто может быть ее врагом!
— Ну, нет, — не согласился я. — Этот тип — точно Он. Тот, который ее бросил. И она узнала о нем что-то такое... Неприятное для нее. Скорее всего, увидела его с какой-то бабой. Ни по какому другому поводу она бы так не разъярилась — в нынешнем-то ее состоянии...
Ворон прервал мою речь, больно клюнув в темечко. Я взвыл — по-кошачьи, разумеется.
— Тихо! — каркнул он шепотом.
Я оглянулся. По пустынной улице в нашем направлении двигался объект наблюдения. То есть интересующий нас субъект. Во всяком случае, на нем была кожаная куртка, а голова его не была покрыта, и волосы были светлые. Что до всего остального, то я засомневался — больно плюгавеньким он мне показался. Плюгавеньким, непредставительным и каким-то... пошмонцанным.
Судите сами — росту он был гораздо ниже среднего, пожалуй, даже ниже Лады.
Его светлые волосы были очень уж жидкими, и значительно поредели на макушке, как сообщил мне потом Ворон. Лысины еще не было, но она могла появиться в ближайшие месяцы. Это притом, что на вид он был весьма молод — года двадцать два-двадцать три.
Его кривые ноги были облечены в ужасные штаны из отечественной джинсовой ткани отечественного же пошива — не самопальные под фирму, нет, нет! Именно отечественного пошива, то есть уродливого, безобразного, мешковатого кроя, ткань торчала там, где должна бы облегать ногу, и строчки были криво прострочены безобразными оранжево-желтыми нитками.
И свои сапоги он не чистил, пожалуй, несколько недель.
Что касается его лица, то единственным примечательным в нем (в лице то есть) были густые черные брови — такие черные, что вызывали сомнение: не крашенные ли они. Или, может быть, он красил волосы? Говорят, это сейчас модно. Но нет — слишком он был неряшливым для столь дорогостоящей и хлопотливой заботы о своей внешности.
Из-под темных бровей хмуро смотрели голубенькие глазки в окружении черных ресниц. Нос его, крючковатый, широковатый в основании, нависал над тонкими губами. И все это дополнялось пухлыми щечками и круглым девичьим подбородком.
— Это не он, — шепнул я Ворону, когда мой наставник спустился на землю. — Чтобы наша Лада на такого посмотрела? Нет, это не он.
Ворон, колеблясь, кивнул.
— Может быть, ты прав, Кот. На всякий случай давай разделимся. Я полечу за этим, а ты подожди еще немножко. Вечером встретимся дома и обсудим.
Ворон упорхнул, потому что субъект в куртке подошел к остановке, а с другой стороны к этой остановке приближался автобус. Я плохо себе представлял, как Ворон сможет осуществлять слежку, если объект наблюдения влезет в автобус — вряд ли пассажиры правильно поймут птицу, пользующуюся общественным транспортом. А лететь вслед автобусу — это довольно сложно для лишенной тренировок и иных физических нагрузок мудрой птицы. В конце концов, не мускулы — самая важная часть организма преминистра.
Но тут из подъезда вышел другой светловолосый гражданин, и я сосредоточился.
Этот был больше похож на экс-возлюбленного Лады.
Правда, ростом он тоже не вышел — сантиметров на пять, пожалуй, превышал объект номер один. Зато все остальное — фигура, одежда и выражение лица — были не в пример приятнее. Узкий в бедрах, он был широк в плечах, и ноги у него были стройные, и обувь чистая, и джинсы фирмы "Врандлер", и куртка, хоть и из искусственной кожи, но приемлемая в качестве верхней одежды современного молодого человека. Правда, я не мог назвать его красивым, но я ничего не понимаю в мужской красоте, а этот тип был самым обыкновенным парнем, простоватым даже, зато у него была приятная улыбка. Улыбался он сам себе, потому что вряд ли его улыбка была предназначена мне — мы с ним были совершенно незнакомы, а только сентиментальные девушки способны улыбаться совершенно незнакомым котам. Что касается погоды, то погода была самая что ни на есть мерзопакостная — морось сверху, слякоть снизу, — так что и погода тоже едва ли способствовала хорошему настроению. Значит — я сделал вывод, — это субъект в ладу с самим собой, здоров, вкусно позавтракал и радуется жизни, потому что не имеет перед ней (жизнью) никаких обязательств. А почему он не имеет никаких обязательств перед жизнью? Потому что он развязался с Ладой, то есть своей бывшей девушкой, и над ним не висит уже дамокловым мечом угроза жениться. Отсюда и улыбка. Следовательно, этот молодой человек — интересующий меня субъект. Что и требовалось доказать.
Мои умозаключения базировались на моем собственном опыте в бытность мою человеком. Во всяком случае, когда какой-нибудь затяжной роман, грозивший набросить аркан брака на мою свободную шею, прекращался — обычно по моей инициативе, — я чувствовал себя легко и свободно и улыбался сам себе даже и в плохую погоду.
Я ошибался в своих умозаключениях, но это выяснилось позже.
А пока молодой человек зашагал по улице, а я отправился за ним, стараясь на всякий случай придерживаться стен домов или прятаться за деревьями, растущими кое-где вдоль тротуара.
Через десятка три шагов мы свернули в подворотню, он толкнул узкую обшитую кожей дверь и вошел внутрь, я же остался в подворотне, принюхиваясь. Когда он входил, из двери повеяло сильным резким запахом, очень мне знакомым, но я сразу не сообразил, каким — ведь я к тому времени был котом уже около года и забыл многие запахи, связанные с человеческим образом жизни. Очень скоро еще один человек вошел в ту же дверь, запах снова обдал меня густой и теплой струей, и я чуть не взвыл от восторга, узнав этот сложный аромат кожи, и клея, и обувного крема. Запах сапожной мастерской, вот что это был за запах! Объект наблюдения работал сапожником.
