Говорят, что узнав обо всем этом, маршал Петэн весело ухмыльнулся и тихо сказал 'А я и не сомневался в моих французах. Ну а я за всех буду пить цикуту'. Другие говорят, что Петэн только молча ухмыльнулся. Наиболее вероятно, что все это не более чем красивые легенды, сочиненные историками и журналистами уже в послевоенной Франции. Но, так или иначе, кроме пустопорожних пропагандистских заявлений, никаких особо активных действия правительство Виши не предприняло, и заняло выжидательную позицию.

Маршал Бадольо с согласия и по приказу короля Италии Виктора-Эммануила Третьего сверг и арестовал Муссолини уже летом, в июне. Подозреваю, что итальянцы могли проделать это и раньше, но союзники были не готовы к открытию фронтана самом 'сапоге', а не на островах, куда при отсутствии флота немцы не могли перебросить свои войска.

Гитлер по поводу новостей из Африки и Франции рвал и метал, но сделать ничего не мог. Началось наше контрнаступление. 'Старые маршалы', — Ворошилов на севере, Буденный на юге и Тимошенко в центре, которые так и оставались командующими стратегическими направлениями (ну не успели все они так сильно накосячить как в моей истории, чтобы их сняли с командования) совместными усилиями окружили и расчленили на три котла гитлеровскую группу армий 'Центр'. Первоначально получилось, конечно, как с тем знаменитым медведем из анекдота. Тимошенко в целом действовал так же как и в операциях под Ростовом-на-Дону и Ельцом в моей истории, но толи из-за отсутствия опыта наступлений у всех командиров, толи из-за предательства командарма Лукина (а скорее всего из-за синергического эффекта всех этих факторов), первоначально получился большой Демянск. Но еще одним ударом с юга, от Винницы, кольцо окружения все же замкнули, и к июню 1942 года большая часть территории СССР, временно потерянная летом-осенью 1941 года, была освобождена. Из 'старых маршалов' в относительной немилости был только Кулик, из-за того, что попал в окружение под Минском, когда спасал проваленное Павловым, и после долго бродил по лесам. Но и он вполне грамотно и успешно командовал армией на Прибалтийском фронте у Ворошилова.

Ну вот с походом и все, наш поход подходит к финишу — тот самый Рыбачий начинает проступать из тумана. Или это не Рыбачий? Ну плохо я еще знаю местную лоцию, плохо. Но в любом случае по счислению до Мурманска уже рукой подать. А вот и комитет по торжественной встрече — во главе со старым добрым 'Новиком'...

Мдаа.... Кто там говорил о непроницаемости английских туманов? Мурманские туманы они гораздо круче английских. Да и фарватер Кольского залива намного запупындреннее фарватера Днепро-Бугского лимана. Не было бы встречающих, черта с два сами бы разобрались так быстро кому куда идти и какому причалу швартоваться.

Из воспоминаний командира эсминца 'Сообразительный' Сергея Воркова.

С. С. Ворков. Мили мужества: документальная повесть. — Киев: Политиздат, 1972. — 116 с.

(РИ. Альтернативы добавленны в скобках — В.П.)

'(Через неделю после выхода в море из Гибралтара) заморосил мелкий дождь. Затем пошел снег. Резко усилился ветер. Вскоре он достиг девяти баллов. Крупная волна, словно тяжелый молот, ударяет о борт корабля, от чего корпус дрожит и кренится. Боцман старшина 2-й статьи Макар Еременко и краснофлотцы Николай Пискунов и Михаил Головкин с трудом пробираются по палубе от поста к посту, рискуя в любую минуту быть смытыми волной.

Подзываю старпома Беспалова:

— Обойдите корабль лично. Еще раз проверьте, все ли надежно закреплено, все ли помещения задраены.

Вводим все котлы. Выждав момент, перебегаю по мостику за штурманскую рубку.

— Как себя чувствуют машинисты? — звоню командиру электромеханической боевой части.

— Почти всех укачивает, но вахту несут исправно. Не подведут, товарищ командир.

Температура в машинных отделениях доходит до 40 градусов. В первом отделении краснофлотец Владимир Юркевич заканчивает ремонт турбодинамо.

Строй конвоя нарушен. Идем малым ходом. Во многих местах люки, двери, иллюминаторы деформированы. Волной сорваны вентиляционные грибки. По борту корабля и на палубе образовались трещины. Вода просачивается в жилые помещения.

К вечеру ветер еще больше усилился. Теперь он достигает одиннадцати баллов. Но промокшие краснофлотцы не покидают верхних боевых постов. Делаем все, чтобы сохранить живучесть корабля. В кубрики и другие служебные помещения эсминца просочилось уже до 300-400 тонн воды.

В 22.00 сорвало шлюпку. Она повисла на одном тросе. К ней пытается подобраться Еременко, но его сбивает волна. Протискиваясь между мачтами и надстройками корабля, он все же ползет к шлюпке. Николай Пискунов страхует его с помощью пенькового троса. И вдруг сильная волна накрывает Еременко.

— Назад! — кричит Беспалов. Прожектор обращен к смельчаку. Вот появляется его голова...

Дружно борются за спасение товарища моряки. Вскоре уставшего, мокрого с головы до ног Еременко вытаскивают и уводят в кубрик.

Во время шторма особенно тяжело трюмным машинистам, несущим вахту у испарителей. Опреснители не успевают готовить воду для котлов. Соленость воды повышается. Это может отрицательно сказаться на работе главных турбин. Если котлы вскипят, их придется вывести. Тогда будут остановлены и турбины. Корабль потеряет ход.

Раздается сигнал носовой аварийной партии — на баке, над помещением кладовой с провизией сорвало люк. Старший краснофлотец Николай Амельченко стремглав бросается к полубаку, но волной отброшен к пушке. После нескольких безуспешных попыток ему все же удалось закрыть люк.

Днем сквозь снежную завесу мы заметили три транспорта. Докладываю об этом командующему эскадрой. Получаю приказ опознать транспорты.

— Лево на борт! На румб сто семьдесят градусов! Боевая тревога!

Подходим на расстояние торпедного залпа. Однако ни артиллерию, ни торпеды использовать невозможно: слишком большой крен корабля. Он превышает 45 градусов. Вскоре на транспортах заметили наш эсминец. Отчаянно машут фонарями. Ага, это же нейтралы. Турки. Вон и флаги их, нарисованные вдоль бортов.

Израсходовав более половины запаса топлива, облегченный корабль раскачивается из стороны в сторону. Эсминец 'Способный' (болтает еще больше, похоже что) у него оставалось еще меньше топлива. Идем в кильватер лидеру. Ветер не стихает. Ход десять узлов. Все время увеличивается крен на правый борт. Оказывается, трюмные машинисты перекачали топливо из нефтяных ям на один борт. Пытаемся выровнять корабль, но крен увеличивается до 50-55 градусов. Когда волна ложит 'Сообразительный' на борт, кажется, что корабль больше не поднимется. В такие моменты приходится резко перекладывать руль в сторону обратного крена корабля и прибавлять ход. Но из-за вынужденного маневрирования расходуется слишком много топлива.

Вдруг на юте со стеллажей сорвались глубинные бомбы и покатились по палубе. При таком шторме и среагировать вовремя не успеваешь — очередная волна выбрасывает бомбы в море.

(Но к счастью постепенно шторм стихает, крен удается выровнять, постоянно откачивая воду за борт. Ну вот показалась на горизонте очередная цель нашего похода.)

Пройдя ворота порта, направляемся в след за портовым буксиром куда приказано — нефтяному причалу. Машины застопорены. Подходим ближе, даем задний ход, но машины не отрабатывают. Корабль движется прямо на причал.

— Нет больше топлива. В котлах сел пар, — докладывают с энергопоста.

— Отдать оба якоря!

Гремят якорные цепи. Постепенно прислоняемся к причалу.

Окончилась восьмидневная борьба за жизнь корабля. Люди совершенно выбились из сил. Находясь все время на грани катастрофы, мы прибыли (в Портсмут), не потеряв ни одного бойца.

После осмотра корабля было обнаружено немало повреждений: 14 трещин на верхней палубе, служебные и котельные помещения затоплены, в кубриках и трюмах полно воды. К тому же на эсминце остановились все механизмы.

Но не пройдет и (трех) суток, как опять взовьется флаг — и (мы снова готовы выйти) в море, в очередной боевой поход.

(Теперь, после всего пережитого в Атлантике, я понимаю, почему Командир принял решение прорываться напрямую через Средиземное море. А позже мне здорово влетело от Командира за то, что не доложил об окончившемся топливе и не вызвал буксир — ведь эта авантюра могла кончится весьма и весьма печально и позорно.)'

Увы, от штормов пострадал не только 'Сообразительный'. Уже на последнем этапе нашего долгого пути, у крейсера 'Молотов' в результате очередного шторма была повреждена обшивка на левом борту в кормовой оконечности от 264-го шпангоута до транца, по левому борту лопнули 4 шпангоута (с 290 по 293-й), сломан кормовой клюз, на 400 мм вогнут форштевень, затоплен таранный отсек, повреждены трубопроводы отопления в кормовых помещениях и оборудование отсека дымаппаратуры. Ремонт крейсера выполнялся на судоремонтном заводе в Молотовске, однако форштевень полностью выправить не удалось, что снизило максимальную скорость 'Молотова' на 2-3 узла. Подобные проблемы были у всех кораблей. Собственно говоря я знал о том что это может произойти и постарался принять все возможные меры для предотвращения этих проблем. На 'Совершенном' мы отделались лишь одной трещиной, которую заварили еще в Портсмуте. Но не у всех командиров была возможность сделать это во время подготовки к походу, а в довоенные времена мои советы никто не слушал. Частично опыт постройки 'Молотова' был учтен при строительстве следующего корабля серии — крейсера 'Фрунзе', командиром которого, только что, вскоре после нашего прибытия в Мурманск, назначен старший офицер 'Молотова', как имеющий опыт дальних боевых походов. Аналогичные повышения — должности командиров кораблей, только не крейсеров, а новых эсминцев, получили и старшие офицеры всех наших эсминцев, участвовавших в этом походе.

Получил вскоре повышение и я. Но, увы, на штабную должность командира бригады эсминцев. Вот дослужился, комбриг, как говорится, адмиральская, по сути, должность. Как по мне, то это очень сомнительное повышение. Я бы предпочел остаться каплеем и до самого послевоенного дембеля командовать своим 'Совершенным'. Но командованию, как известно всегда виднее.

* * *

Вальтер Шелленберг . Лабиринт.

РИ 1951 г. (Альт вариант в скобках)

В начале 1942 года меня вызвали на доклад в штаб-квартиру фюрера, находившуюся на Украине. Гиммлер занял для себя и своего штаба прекрасно расположенную офицерскую школу , превратив ее в полевой командный пункт. Чтобы встретиться с Гитлером и обсудить с ним обстановку, Гиммлер ежедневно совершал поездки в своем мощном штабном автомобиле по автостраде.

На следующее утро после приезда, адъютант Гиммлера Брандт вызвал меня на доклад. Он сказал, что Гиммлер во второй половине дня планировал поехать к Гитлеру и захотел перед поездкой узнать от меня о состоянии китайско-японских переговоров о компромиссном мире. Мой доклад длился почти всю первую половину дня. Под конец Гиммлер спросил меня неожиданно: 'Вы выглядите таким озабоченным, что, плохо себя чувствуете?' 'Напротив, рейхефюрер, — ответил я, — лечение у Керстена придало мне новые силы'. Гиммлер изучающе посмотрел на меня и сказал, что ему приятно слышать о взаимопонимании, достигнутом между мною и Керстеном. Тут я решился перейти прямо к делу.

'Я знаю, — сказал я, — насколько вы заняты, но все же я хотел бы вернуться к важнейшей части моего доклада. Но я не хотел бы начинать разговор, прежде чем узнаю, достаточно ли у вас времени, чтобы спокойно выслушать меня'.

Гиммлер занервничал: 'Что-нибудь неприятное, что-нибудь личное?'

'Ничего подобного. Я хотел бы вам сообщить о деле, которое, может быть, потребует трудных решений'. В этот момент в комнату вошел Брандт. Гиммлер дал ему несколько распоряжений и сказал, глядя на меня, что он думает перенести свою поездку к Гитлеру и после обеда ожидает меня снова у себя.

Во время обеда Гиммлер был удивительно весел и общителен. Я предполагал, что за этим скрывается хаос чувств и мыслей, царящий у него в душе, которые он хотел насильственно подавить. Иногда он добивался этого, становясь особенно жестким и холодным, а иногда, как и теперь, надевая маску беззаботности и сердечности.

После обеда он сразу же вызвал меня в свой кабинет. Он встал из-за письменного стола, что случалось редко, подошел ко мне и спросил, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Затем он пригласил меня сесть и закурил сигару — что было тоже совершенно необычно для него.

'Прошу вас, начинайте', — сказал он вежливо.

Я попросил у него разрешения начать издалека, учитывая необычность темы, которую я намеревался обсудить. Гиммлер кивнул в знак согласия. Я начал рассказывать ему один небольшой эпизод из своего прошлого, когда я был референдаром в суде. Мне очень хотелось отделаться от одного очень сложного судебного дела, и я заранее, пока оно еще слушалось, написал в своем отчете, какой приговор вынесен. После этого председатель суда вызвал меня к себе и сказал, что в моем отчете о слушании дела отразились два качества — пунктуальность и умение очень быстро работать (о втором качестве он упомянул в ироническом тоне). Он пожелал дать мне несколько добрых советов, которые, он надеется, я учту на будущее. Он по-деловому объяснил мне, что из материалов дела можно сделать самые различные выводы. Я должен, спокойно взвесив все обстоятельства, учесть все возможные решения, а не идти лишь одним путем, придерживаясь единственного решения. Не только в юридической практике, добавил он, но и позже, в жизни, человек встречается с настолько разными оценками проблем, что ему никогда не мешает вспомнить о возможности альтернативы.

Гиммлер удивленно смотрел на меня из-за сверкающих стекол своего пенсне со смешанным выражением любопытства и недоверия. Я выдержал его взгляд и продолжал: 'Я на самом деле никогда не забывал эти слова, и, в конце концов, они побудили меня, рейхсфюрер, задать аналогичный вопрос вам'. Я еще раз глубоко вздохнул и произнес:

'Осмелюсь спросить, рейхсфюрер: в каком ящике вашего письменного стола прячете вы вариант решений относительно конца войны?'

Гиммлер сидел передо мной, совершенно ошеломленный. Лишь после томительного молчания он обрел дар речи: 'Вы что, с ума сошли?'. Голос его почти прервался. 'Вы не в себе? Как вы вообще осмелились разговаривать со мной в таком тоне?'

Я ждал, пока схлынет первое возбуждение. Затем я ответил: 'Я знал, рейхсфюрер, что вы прореагируете на мои слова именно так. Я даже думал, что мне придется еще хуже'.

'Вы заработались; вам необходимо на несколько недель уйти в отпуск', — сказал Гиммлер. Его голос был уже не таким громким и раздраженным, что подбодрило меня и я продолжал говорить. В. общих чертах я обрисовал ему соотношение воюющих сторон в настоящий момент, опираясь на свои сведения. Говоря это, я заметил, что мои объяснения заинтересовали его. Он молча покачивал головой, не прерывая меня.