На следующий день после первого обследования высокопоставленного пациента она полезла в стоящий в её комнате сейф по каким-то денежным делам, и случайно наткнулась на притащенную ещё из будущего коробочку со странными электронными компонентами, скопившимися в доме. В своё время она взяла её с собой по принципу "вдруг пригодится, места много не занимает". Заглянув туда, она обнаружила миниатюрную видеокамеру, то ли от какого-то сотового телефона, то ли от только-только появившегося перед её уходом в прошлое, нетбука.

Сначала она сама попробовала припаять к торчащим из этого устройства проводкам USB разъём. Как оказалось, камера, пролежавшая в сейфе 8 лет, была вполне работоспособной и ноутбук её видел.

Дальше нужно было только собрать во одной комнате Татаринова и Гассиева, и через несколько часов родилось уникальное устройство, которое могло работать только в сочетании с ноутбуком Нэтти. Но для её собственной практики оно вполне подходило.

Состояние Михаила, к лечению которого Нэтти привлекла ещё и Агафью Петровну, благо ведунья в достаточной степени знала химию, чтобы с ней можно было разговаривать в терминах регулирования кислотности желудочного сока, быстро начало улучшаться.

Поэтому когда пришло известие о взятии власти в Петрограде комитетом Государственной Думы, Нэтти и Михаил услышали эту новость одновременно, стоя в холле госпиталя вокруг ящика с песком, где в компании ещё нескольких офицеров разбирали возможные способы применения танков Рено FT в маневренной войне в условиях полупустыни.

— Если Николай отречётся, вы примете корону, Михаил Александрович? — поинтересовалась Нэтти.

— Не хотелось бы. Я полагаю, что русский народ устал от самодержавной власти, и не захочет подчиняться. А начинать царствование с террора... Вот если Учредительное Собрание примет решение о необходимости сохранить монархию и вручит мне скипетр, придётся впрягаться в этот воз.

Нэтти задумалась. С таким монархом точно каши не сваришь. Но с другой стороны, он несомненно окажется центром притяжения всех контрреволюционных сил, а значит у революционных сил будет неистребимый позыв грохнуть его от греха подальше.

— А может быть выдвинем претендентом на престол вашу старшую сестру?

— Ксению? Ну она характером в маму пошла, так что может и возьмётся. Но кто её поддержит?

— У неё вообще-то муж есть. Александр Михайлович. Которого поддержит и флот и авиация. Сам он в очереди претендентов на престол номер восемь, даже если не считать женщин, а вот Ксения, если Николай отречётся не только за себя, но и за своих потомков, окажется первой. А Сандро будет при ней примерно как Орлов-Чесменский при Екатерине II.

— Интересно, чтобы до этого додуматься, надо быть марсианкой, или кому-то ещё такая идея может в голову прийти?

— Это вы к чему?

— Ксения сейчас в Питере, посреди тех самых беспорядков. И если кому-то придёт в голову, что она претендент на престол...

— Думаю, что она уже в Кронштадте. У Эссена есть план "Ч" по эвакуации семей флотских офицеров из Питера, если там возникнут беспорядки. Очевидно, что жена командира "Измаила" под этот план попадает.

— А мои?

— Ну ваши же сейчас в Гатчине. Там у вас, во-первых, госпиталь, в котором десятки выздоравливающих солдат и офицеров, обязанных графине Брасовой не меньше, чем мои пациенты — мне. Во-вторых, главная вооружённая сила там — авиашкола. У Кованько батальон аэродромного обслуживания укомплектован так, что может неделю держать оборону против дивизии, даже в нелётную погоду. А в лётную я бы не советовала туда соваться даже и с корпусом. Если только она не сорвётся зачем-нибудь в Питер. Давайте дадим ей радиограмму через авиашколу. В стране, конечно, бардак и телеграф может не работать. Но радиоволны так просто не перережешь. Поэтому связаться с любым аэродромом или метеостанцией мы можем.

Операция "Чайники"

Распрощавшись с Михаилом Нэтти пошла в радиоцентр свой фабрики и отправила в несколько адресов шифрованную радиограмму: "Ставьте чайник!".

К операции "Чайники" Нэтти а с её подачи и большевики и железнодорожный профсоюз, в то время скорее эсеровский, готовились уже больше года. С того момента когда Гучков экстраординарными мерами решил проблему падения военного производства. Железнодорожники скоро поняли что социал-демократы правы, и отток квалифицированных рабочих из депо на военные производства приведёт к массовому выходу из строя локомотивов. А тут ещё суровая зима 16-17 годов, когда требовалось постоянно гонять по путям снегоочистители.

Не удивительно, что поставки продовольствия в Петроград были сорваны, что и привело к выходу толп на улицы. Имел это в виду Гучков или нет, Нэтти было неинтересно.

По её инициативе железнодорожники старательно переписывали все проблемы во вставших на прикол паровозах и через КЕПСовскую радиосеть передавали эту информацию минуя железнодорожное начальство в большевистски комитеты крупнейших машиностроительных заводов.

На этих заводах заранее были подготовлены вагоны-мастерские, к которым нужно было только подать пар от более-менее исправного паровоза, чтобы закрутился генератор и заработали станки и сварочные аппараты, подготовлены бригады рабочих-добровольцев.

И буквально в тот же день, когда власть в Петрограде переменилась, из Петрограда, Коломны, Нижнего, Луганска, в сторону узловых станций где скапливались неисправные паровозы, поехали десанты неплохо технически оснащённых рабочих, а навстречу им в цеха заводов потянулись составы холодных паровозов, которые можно было безопасно буксировать.

Запасы запчастей и материалов были заранее подготовлены. И буквально через три-четыре дня после революции сбившиеся с ног в попытках заставить эшелоны двигаться по расписанию, военные коменданты железнодорожных станций стали обнаруживать что вот локомотивы есть.

На характере движения царского поезда от Могилёва к Петрограду, правда это не отразилось. Паровозы были для составов с зерном, со снарядами, даже для пассажирских поездов они находились, но не для царского поезда.

Да, владельцам заводов пришлось капитально потратиться на эту операцию — станкочасы, материалы, сверхурочное рабочее время, честно оплаченное как добровольцам из ремонтных бригад, так и тех, кто цехах военных производств выполнял норму за них. Но ритмичность поставок и отгрузок продукции того стоила.

Михаил и Зубатов

Через неделю во всех газетах был опубликован манифест об отречении Николая.

Михаил по этому поводу написал такое же заявление, как и в нашей реальности, не отказываясь прямо от скипетра, но и не принимая его.

Он показал это заявление Нэтти до того, как передать его для обнародования.

— Зубатова жалко, — грустно пробормотала Нэтти.

— Причём здесь Зубатов? — удивился Михаил.

— Он же упёртый монархист. Узнав об отречении последнего из Романовых он пойдёт и застрелится.

— Вот прям так пойдёт и застрелится? — недоверчиво спросил Великий Князь.

— Запросто может. А мне он нужен. И России он нужен.

— Но я не смогу сейчас взять на себя ответственность за страну. Если я приму корону, я такого наворочу, что трупов будет куда больше, чем один Зубатов.

— Да, я вас вполне понимаю. Но давайте хотя бы Зубатова попробуем спасти.

— Как?

— Завтра утром я вас отвезу в Москву, всё равно собиралась "Дукс" посетить. Вы придёте к Зубатову до того как вы огласите ваш манифест, и поговорите с ним лично. Кстати оглашение манифеста в присутствии журналистов на Ивановской площади будет намного более впечатляющим, чем передача его по телеграфу.

Сергей Васильевич Зубатов пил утренний кофе в своём маленьком домике в Замоскворечье в безобразно мрачном настроении. Власть в Питере захватили какие-то мерзавцы вроде тех, что выжили его пятнадцать лет назад из охранки. А тут ещё манифест об отречении Николая. Империя рушилась на глазах.

Вдруг раздался дверной звонок.

"Это кому ещё я понадобился?" — подумал старик и пошёл открывать дверь.

В дверях стоял человек в генеральской шинели с до более знакомыми чертами лица.

— Ваше...?

— Пока ещё Высочество, — ответил Михаил. — Сергей Васильевич, давайте без чинов.

— Проходите, Михаил Александрович, чем обязан?

— До меня дошли слухи, что вы очень тяжело перенесли отречение брата. И я решил лично извиниться перед вами от имени дома Романовых.

Зубатов промолчал.

— Кроме того, я хочу просить вас вернуться на службу России.

— России? Не династии?

— Династию мой старший брат прервал, отрёкшись за себя и за своих детей. Впрочем у него на это есть резоны.

— А вы разве не собираетесь взять скипетр в свои руки.

— Увы, Сергей Васильевич. Я вижу, что Россия устала от монархии, и если я захочу сесть на трон, мне придётся стать вторым Кровавым среди Романовых, чтобы удержать власть. Я думаю, вы можете меня понять. Ведь именно нежелание сосредоточиться на репрессиях помешало вам принять приглашения Святополк-Мирского и Трепова вернуться на службу. Если Учредительное собрание, которое, я надеюсь, соберут примерно через полгода, призовёт меня, тогда да, придётся впрягаться в этот воз. Но без явно выраженной воли народа я корону надевать не хочу.

— Тогда что же вы хотите предложить мне?

— Руководство московской полицией. Вчера полковник Грузинов явочным порядком принял командование округом, арестовав Мрозовского. И назначил Вогака высшей гражданской властью Москвы. Но что-то у меня есть сомнения, что Вогак справится с тем, чтобы поддержать порядок в городе без репрессий.

— А я справлюсь?

— Думаю, да. Сейчас основную силу в городе представляют собой рабочие дружины заводов. А вы умеете разговаривать с рабочими. Петроград, как это обычно бывает во время революций, будет слать дурацкие и противоречивые указания. Но вы сумеете их игнорировать, опираясь на заводчиков и купечество. Ни один строевой офицер не сумеет. Даже я, пожалуй, не справлюсь. А вы, гражданский чиновник, находившийся последние пятнадцать лет в оппозиции к действующей власти, сможете любое указание соотносить с реальным положением вещей. Тем более что не мне и не всяким Родзянко вас учить как собирать информацию об этом самом положении вещей с помощью филёров, секретных сотрудников и так далее.

Сергей Васильевич, прошу вас, сохраните мне Успенский собор до Учредительного собрания. Призовут меня на царство или нет, но кому-то там давать присягу как правителю России. Не дайте развернуться в Москве таким беспорядкам что Кремль сотрут с лица земли артиллерией.

— А вы, Михаил Александрович?

— Да, Сергей Васильевич, вы имеете полное право спросить меня "А чем ты, Великий Князь Михаил Романов, собрался заниматься, если древнюю столицу на меня, старика, скидываешь?". Действующей армией я собрался заниматься. Причём южным флангом. Обязанностей генерал-инспектора кавалерии с меня никто не снимал. Вот подлечили мою язву немного в Нижнем, и пора уже обратно на фронт.

А сегодня нам с вами надо опередить бунтовщиков и предотвратить разгром охранного отделения и полицейских участков и уничтожение картотек, которые до такого совершенства довёл Аркадий Францевич.

Едем в Совет Рабочих депутатов, возьмём у них рабочие дружины и будем обеспечивать революционный правопорядок в городе.

— А почему не к Вогаку за войсками?

— Вогаку я вас сегодня тоже представлю. Но войска колеблются. А силы Совета готовы действовать. Помните, сейчас, в период беспорядков самое главное это защитить сыщиков, городовых и других опытных полицейских от уголовного элемента, у которого на них зуб. Какая бы власть ни установилась, ей будут нужны и городовые, и криминалисты Кошко. Но надо чтобы они дожили до того момента, когда власть установится.

Третьего марта в Петрограде в Таврическом дворце собралось на своё первое заседание Временное правительство.

— А вы слышали, что учудил Великий Князь Михаил? — поинтересовался Милюков.

— Засел в Ипатьевском монастыре? Он вроде в Нижнем лечился, — съехидничал Гучков.

— Если бы! Вчера он объявился в Москве, всех там построил, назначил обер-полицмейстером Зубатова, заставив тому выписать мандаты и городскую думу, и Совет, и командующего округом, потом с крыльца Василия Блаженного зачитал Манифест о том, что примет корону только если её ему предложит Учредительное собрание, дал там же, на Ивановской площади, интервью Гиляровскому и Немеровичу-Данченко и куда-то исчез.

— Значит, гражданскую власть в Москве сейчас представляет Зубатов... — задумчиво протянул Терещенко. — Ну, думаю там порядок будет. Вот бы нам ещё в Питере столь же авторитетного градоначальника где-нибудь взять...

— Где, это понятно, — резко вступил в разговор Керенский. — На Тучковой набережной21. А вот уговорить этого анархиста взять власть...

— Вы имеете в виду ... ? — изумлённо выдохнул Родзянко.

— Да, именно его. Князя Кропоткина, Петра Алексеевича. Ни один человек в России не обладает таким авторитетом среди всех революционных течений как князь Кропоткин. И его деятельность на посту председателя КЕПС за последние два года завоевала ему уважение и среди предпринимателей.

После заседания Керенский позвонил в КЕПС.

— Петра Алексеевича нет, — ответил девичий голос. Он в Гельсингфорс вылетел.

— Передайте ему, чтобы как только вернётся, связался с Таврическим дворцом.

Гельсингфорский мятеж

Несмотря на то, что лёд в Финском заливе ещё не вскрылся, кораблей в Гельсингфорсе 3 марта 1917 года почти не было. Буквально накануне ушли в море, проломив лёд, "Севастополь" и "Гангут", уведя за собой все новые эсминцы. Два других линкора уже огибали Нордкап. "Славу", " Первозванного" и "Павла Î" Эссен не отпустил из Риги. И в немалой степени их орудиям Рига была обязана тем что немцы её ещё не взяли.

Подводные лодки вместе со своей плавбазой тоже торчали где-то на Аландах, откуда было гораздо ближе до шведских берегов, вдоль которых осторожно пробирались в Германию транспорты с железной рудой.

Поэтому на митинг, стихийно возникший после получения манифеста об отречение Николая, собрались в основном матросы из наземных подразделений базы, портовых буксиров и парочки старых, никому не нужных в Рижском заливе эсминцев.

Тем не менее несколько сот человек, в основном вооружённых, на площади собрались.

К собравшимся вышел вице-адмирал Непенин. Он оставался начальником службы связи флота, но как-то оказался самым старшим по званию в опустевшем Гельсингфорсе.

Матросы было попытались его освистать. Непенина нижние чины не очень любили за его строгость.

Но тут за его спиной возникли два человека в пилотских кожаных куртках с "Мадсенами" на груди.

— Тикать отсюда пора, — прошептал один из митингующих своему соседу.

— Почему? — удивился тот.

— Видишь справа от Непенина человека с пулемётом? Это полковник Уточкин. Вот ты за всю войну хоть одного немца убил? Нет же. А он пустил ко дну не один корабль. Там на одном "Мольке" больше тысячи человек было. Неужели ты думаешь, Уточкин постесняется скосить нас всех пулемётной очередью? Слышишь, что Непенин про немецких шпионов говорит? Для них, офицеров, мы все, здесь собравшиеся — пособники немцев.