— А кому же ещё? Не говори что фон Эссен сам до этого додумался. Для того чтобы сообразить мериться толщиной стволов крейсеру с броневиком нужно иметь совершенно инопланетный стиль мышления. А мы все знаем, кто тут марсианка. К тому же всем известно, что после того, как ты в пятнадцатом году Эссена от пневмонии вылечила, он тебе в рот смотрит.

— Ну ладно, признаюсь. Да это я. Мне нужно было некоторых твоих сторонников шугануть. Чтобы знали что они не самая толстая лягушка в этом муравейнике. Но и ты тоже хорош. Ну надо же было ляпнуть про социальную революцию. Нет, я понимаю что толку от этого Временного Правительства ждать не следует, а поэтому и особо напрягаться с его поддержкой не стоит. Но зачем же об этом сразу на всю площадь орать.

Вот и пришлось тебя немного заткнуть с помощью усилителя звука, поставленного на крейсере.

— А ты как будто знала, про что я буду говорить.

— Знала, конечно. Тебя же немедленно заносит стоит тебе начать выступать перед толпой без подготовки. Пиши хотя бы план выступления и старайся от него не отклонятся. Нам сейчас главное не спугнуть всех этих Львовых и Чхеидзе. Чтобы они не ударили по нам первыми, прежде чем мы будем готовы взять власть.

— Можно подумать ты сейчас не готова. Если ты можешь загнать крейсер выше Литейного моста. Это же мало, чтобы командующий флотом у тебя с руки ел, надо же ещё и развод мостов организовать. Причём в апреле, до начала навигации. Флот твой, авиация твоя, городское хозяйство тоже каким-то образом твоё. Признайся, у тебя и верные пехотные части есть.

— Ну есть немного. Больше в Нижнем. Там у меня выздоравливающих раненых около полка. И все верят, что обязаны мне если не жизнью, то здоровьем. Ну и скауты, конечно. С этими я вообще уже сколько лет плотно работаю.

Литейный мост

Третьего июля около Таврического дворца собралась огромная толпа, состоящая преимущественно из анархистски настроенных солдат 1-го пулемётного полка и рабочих Путиловского завода.

Кропоткин в это время был занят. Он утихомиривал ещё большую толпу на Петроградской стороне, около особняка Кшесинской.

Временное правительство было в панике. Львов безучастно сидел в своём кабинете, и не реагировал ни на чьи слова. Керенский пытался сделать хоть что-то. Не имея возможности дозвониться ни до Кропоткина, ни до Реннекампфа, он с отчаяния стал звонить в Кронверк где базировался конноартиллерйский полк Ребиндера и требовать от него вывести к Таврическому дворцу орудия и разогнать толпу картечью.

Ребиндер стал выводить батарею и сотню казаков прикрытия.

Это было замечено сверхсрочниками из постоянного гарнизона Петропавловки, которые в отличие от Керенского, знали как связаться с Реннекампфом, где бы он ни находился.

У Реннекампфа была голосовая радиостанция с помощью которой он мог связаться с Гатчинской авиашколой и Комендантским Аэродромом.

Но на Комендантском сейчас никаких сил не было, а от Гатчины до Таврического дворца гораздо дальше, чем до Кронверка.

Кропоткин, которому Реннекампф доложил ситуацию, подумал немного и сказал:

— А давайте Литейный мост разведём.

— Хорошо бы его чем-то прикрыть, — вздохнул Реннекампф. — Чтобы не свели обратно.

Связаться через КЕПС-овский радиоузел с мостовым хозяйством было недолго.

Но в этот момент в эфире прозвучал позывной крейсера "Светлана" недавно достроенного в Ревеле и своим ходом пришедшего на днях на Балтийский завод для установки радиооборудования. Моряки предложили помощь и Реннекампф с благодарностью её принял.

Пришлось ещё раз звонить мостовикам и давать команду развести уже не только Литейный, но и Благовещенский, Дворцовый и Троицкий мосты.

В тот момент когда упряжки с орудиями выехали на Литейный мост, разводной пролёт уже был поднят, а ниже моста стоял, удерживаясь работой машин против течения, серый двухтрубный крейсер, ощетинившийся 130-миллиметровыми пушками.

На борту не было ни одного снаряда, но Ребиндер об этом не знал.

Для того чтобы переправить пушки через Неву необходимо было свести мост. Для этого — переправить на левый берег каких-то людей, умеющих это делать. А любое плавсредство которое удастся найти на правом берегу, неминуемо будет перехвачено крейсером.

Ребиндер знал что пушка на берегу стоит двух на корабле, но даже так, соотношение было не в его пользу. Четыре трёхдюймовки против пятнадцати стотридцаток, четырёх двухсполовинойдюймовых зениток и четырёх пулемётов. Воевать при таком соотношении сил нельзя, надо договариваться.

Тем временем около Таврического дворца появился Троцкий. Он поднялся на какую-то импровизированную трибуну и произнёс одну из своих знаменитых речей. В результате ему удалось добиться освобождения Чернова, которого было арестовали митингующие.

Видя, что народ перед дворцом немного успокоился, Керенский рискнул выйти на улицу и потребовать от Троцкого немедленного роспуска митингов и наказания смутьянов,

— Александр Фёдорович, — сказал Троцкий. — У нас вроде как республика, то есть правление народа. Вот перед вами, — он махнул рукой в сторону толпы, — та самая публика, то есть ваш сюзерен. А вы всего лишь чиновники при этом сюзерене, исполнители воли. Если народ пришёл к вам требовать ответа, надо это ответ дать.

— Вот сейчас подойдут конные артиллеристы, и я их силами дам ответ.

— Не подойдут. Мосты разведены, — ответил Троцкий. — Придётся вам с народом договариваться.

Царская семья

Двадцать пятого июля Михаил получил радиограмму от Нэтти, что его помощь срочно требуется в Нижнем. Немецкое контрнаступление на Юго-Западном фронте к тому времени уже выдохлось, и ему удалось без больших сложностей получить кратковременный отпуск.

Ещё несколько радиограмм, визит в один из бомбардировочных авиаполков, приданных фронту, и вот уже они с Джонсоном сидят скрючившись в бомбовом отсеке "Москита" отправленного в Нижний на замену моторов.

В Стригино их встретила Нэтти, как обычно за рулём своей небольшой машинки и повезла на свою фабрику, по дороге рассказывая про причину вызова:

— Понимаете, этот идиот Керенский решил выслать царскую семью в Тобольск. В Петербурге ситуацию более-менее контролирует флот, поэтому того что восставший народ порвёт царя на тряпочки, Керенский опасается зря. А вот в Тобольске, в котором у власти непонятно кто, такое запросто может случиться.

— А какое вам дело до царя? — удивился Михаил.

— Понимаете ли, я не хочу жить в стране, история которой началась с бессудной расправы не только над предыдущим правителем, но и над ни в чём не повинными девочками. Поэтому я хочу добиться того, чтобы до созыва Учредительного Собрания, которое уже решит предавать Николая суду или нет, вся царская семья находилась в безопасности.

— И что вы предлагаете?

— Снять её с поезда где-нибудь, где там Транссиб пересекается с Мариинской системой, и привезти сюда, в Нижний. Здесь, как вы понимаете, есть две основные военные силы — Красная Гвардия Сормовского и Канавинского заводов и выздоравливающие в госпитале. И те, и другие уже разагитированы на тему того, что революция это не бунт, а порядок.

— И какими военными силами вы собираетесь это сделать? Наверняка же царскую семью отправят в ссылку с соответствующей охраной.

— Ещё весной я попросила у Эссена парочку старых эсминцев, для контроля поволжского региона. И вот сейчас "Эмир Бухарский" и "Москвитянин" уже прошли Вытегру и приближаются к Белозёрску. Каждый из них это три четырёххдюймовки, шесть пулемётов и около сотни человек.

— А зачем вам в этой операции я?

— Затем что вам брат и его семья поверят. Очень сложно спасать тех, кто не хочет быть спасённым. Кроме того, вы уже полгода занимаетесь подготовкой штурмовых отрядов. На миноносцах там есть несколько человек, имевших опыт десантов в Курляндии летом 1915, но этого мало. Нужно за оставшиеся несколько дней обучить людей действовать в городской застройке, с использованием автоматического оружия против превосходящих сил противника. И так чтобы весь город в процессе в развалины не превратить. Давайте грузим сейчас в мою летающую лодку полсотни комплектов штурмового обмундирования и пистолет-пулемётов и летим в Белозёрск.

* * *

Второго августа 1917 года состав, везущий Николая II и его семью в Тюмень, прибыл в Череповец.

На станции к удивлению Николая его встречал отряд моряков под командой кого-то в генеральском кавалерийском мундире. Присмотревшись, Николай понял, что видит перед собой родного младшего брата, Михаила, в пользу которого он, собственно и отрекался, хотя тот короны и не принял.

Как только поезд остановился, моряки сломали строй и оцепили вагон. Николай обратил внимание, что вооружены они были короткими "окопными" ружьями-пулемётами под пистолетный патрон, которые Мещёрский уже второй год пытался запродать военному ведомству, но то приняло это новшество в штыки. А флот... Нет про флот он ничего не понял.

Михаил широкими шагами пересёк перрон и вошёл в вагон. Ружьё-пулемёт у него было, но висело на спине стволом вниз.

— Мишкин! Ты всё-таки сумел с нами встретиться! — обрадовался брату Николай.

— Никки, Аликс, девочки! Быстро выгружаемся. Вас, Евгений Сергеевич, — обратился он к Боткину, — это тоже касается.

— Но почему?

— Дальше по реке поедем. У меня тут миноносец. Не то чтобы самое комфортабельное транспортное средство, но не медленнее поезда, и три четырёхдюймовки тоже вещь иногда полезная.

— По какому праву? — поинтересовался полковник Кобылинский.

— По праву сильного, — ответил Михаил Александрович, и ружьё-пулемёт как-то незаметно переехало со спины под мышку, в положение для стрельбы с опорой на ремень.

— У меня тут особый отряд в триста человек, — продолжал настаивать командир царского конвоя.

— Без артиллерии и пулемётов. А у меня тут эсминец с тремя четырёхдюймовками и шестью "максимами" это не считая поголовного вооружения экипажа автоматическим оружием. Ваши люди просто не смогут покинуть вагоны. Поэтому сдавайте мне царскую семью под расписку. Боткин и прочая свита, насколько я понимаю, свободные люди, добровольно следующие за ссыльными, и их задерживать вы в любом случае не имеете права.

— И как это мы по реке попадём из Череповца в Тобольск? — спросила Анастасия. — Ведь корабль не может переплыть Уральские горы.

— Ну вообще-то это вполне возможно. В 1913 году твой papá дал разрешение нижегородским купцам на реконструкцию Северо-Двинского канала? Так вот там теперь шлюзы как раз под миноносец класса "Финн". Так что можем уйти в Двину, по ней в Архангельск, по Северному Океану в Обь, а там и Тобольск. Но мы так делать не будем. Что вы, собственно, забыли в этом Тобольске? Чем хуже, к примеру, Ипатьевский монастырь под Костромой? Там история нашей династии начиналась, пусть там и закончится. Но вообще-то я вас хочу увезти в Нижний.

Николай продолжал ничего не понимать:

— Почему именно Нижний?

— Потому что там хоть и революционный, но порядок. Что в Питере, что в Сибири я не могу быть уверен, что вас не порвут на тряпочки просто потому, что вы царская семья. А в Нижнем если и отклонятся от справедливости, то в сторону милосердия.

— Мишкин, я тебя не узнаю, — вмешалась в разговор Александра Фёдоровна. — ты стал какой-то резкий, говоришь короткими фразами, действуешь быстрее чем говоришь.

— Надо вас на киноплёнку снять. А через полгода жизни в Нижнем показать. Соприкосновение с прогрессом людей меняет. Когда ездишь не на лошади, а на автомобиле или танке, командуешь через микрофон радиостанции или танкового переговорного устройства, это и правда меняет. Сандро меняться начал ещё раньше, но вы на это как-то внимания не обратили.

Буквально через полчаса царская семья с немногочисленными сопровождающими её в ссылку придворными были погружены на эсминец "Москвитянин". Тот отвалил от причала, и, направившись вниз по Шексне, развил полный, двадцатипятиузловой ход.

К закату действительно достигли Костромы, где встали на якорь в устье реки Костромы между Ипатьевским монастырём и городом. К эсминцу после обмена флажными сигналами подошла большая шаланда, с которой полночи грузили уголь.

Михаил долго шептался с гофмаршалом Долгоруким и генерал-адьютантом Татищевым, потом матросы почти бесшумно спустили шлюпку-четвёрку, и утром цесаревны, которым офицеры эсминца уступили свои каюты, обнаружили отсутствие на борту почти всей свиты.

На рассвете путь вниз продолжился. Четыре года назад царская семья уже совершила путешествие по Волге от Нижнего до Костромы, и даже почти с той же скоростью, но это был маленький, с четырехосный железнодорожный вагон размером, катер "Заря", а сейчас они шли на 80-метровом боевом корабле. Впрочем, похоже офицеры не первый раз шли этим маршрутом.

К вечеру третьего числа эсминец ошвартовался к дебаркадеру компании "Самолёт" в Нижнем.

Там их встречали два бронированных грузовика с эскортом из нескольких солдат. Как выяснилось, это были выздоравливающие из госпиталя. В госпиталь царскую семью с немногочисленными придворными и отвезли.

Там им пришлось подождать в приёмном покое примерно полчаса, пока из операционной, сдирая прилипшие к рукам латексные перчатки не вышла Нэтти.

— Привёз? — спросила она Михаила, увидев того во главе разношёрстой команды. Тот кивнул. — О, Евгений Сергеевич! И вы здесь. Это прекрасно, к нам сейчас идёт поток раненных с летнего наступления и хороший хирург лишним не будет. Кстати, ОТМА22, вас это тоже касается. Своей властью рекрутирую вас в сестры милосердия.

— Откуда вы знаете это прозвище? — удивилась Анастасия.

— Я много чего знаю, чего в этом времени и на этой планете знать не положено.

— На этой планете... Так это вы госпожа Нэтти, марсианка?

— А откуда у вас власть? — удивился Николай.

— Да в грязи валялась, пришлось подбирать. Это вы по-моему не удержали. Ладно, шутки в сторону. Алексея я пристрою учеником на станцию переливания крови к доктору Богданову. С его болезнью лучше быть поближе к лучшему в России специалисту по проблемам крови. А вас попрошу пока быть моими гостями. Если вас затребует на суд Учредительное Собрание, не выдать вас я не смогу. Алексея смогу, девочек смогу — они никаких преступлений не совершали. А вас я могу не выдавать самозванцу Керенскому, но не законно избранному Учредительному собранию.

Николай шёпотом спросил у Михаила:

— И как это понимать?

— Как шутку, — тоже шёпотом ответил тот. — Власть у Нэтти тут не потому что она уроненную тобой подобрала, а потому что тут в госпитале тысяча выздоравливающих солдат. Которых она оперировала, лечила своими фантастическими лекарствами, давала свою кровь для переливания. Как в песне поётся: "под моею рукой чьи-то жизни лежат, я им новая мать, я их снова рожаю"23. Вот для этой тысячи ветеранов с боевым опытом она — вторая мать. За неё они порвут на тряпочки и тебя, и меня, и Керенского, и Троцкого. И заметь, она хочет чтобы твои дочери оказались в точно таком же положении.

* * *