— Степанида Ивановна! Мне уже надоело выслушивать ваши бредни! Каждый раз, когда вы высказываете свои версии... каждый раз выясняется, что всё далеко не так!

— Суперпсихопат

Если я думал, что главпионерка округлила глаза, то я был не прав. После гневной отповеди Ларисы Дмитриевны, они у неё плавно начали приближаться к конкретной окружности. А брови, кажется, что вот-вот встретятся с красной пилоткой. Она явно не ожидала увидеть нашу Ларису Дмитриевну в ярости. Я, кстати, тоже. Она у нас славилась выдержкой и тактом. А тут — просто сорвалась. Это на неё отчёт врача Скорой так подействовал?

Ведь кроме явно видимых симптомов сотрясения мозга, у Сотникова обнаружились и трещины в рёбрах. Я-то его аккуратно транспортировал, но вот на адреналине не сразу догадался проверить и целостность рёбер. Догадался, когда врач спросил что произошло.

— И... вы... защищаете вот этого малолетнего психопата?!! — взвыла Степанида — уставив в мою сторону свой бледный неманикюренный палец. — Да по нём колония плачет!

— Да это по вам Комиссия плачет! — полетело в ответ вслед за утыканием указующего, наманикюренного перста в сторону Степаниды. — Таких как вы надо гнать из образования!

Красный, заострённый ноготь биологички, смотрелся как окровавленный наконечник копья.

Теперь уже и я округляю глаза вслед за нашей Леночкой-пионеркой. Глянув на нас обоих, Борис Михайлович хрюкает и отворачивается, чтобы задавить смех.

— Да как вы смеете!... При детях!... — чуть не лопается от гнева Степанида Ивановна.

— Вас к детям вообще!... На пушечный выстрел подпускать нельзя! — захлёбываясь воздухом, резко заключает биологичка.

И тут я подумал, что прям сейчас полетят клочки по закоулочкам. Вид у двух тёток был как у тех дворовых кошек, что сошлись "в смертельной битве за главенство на территории". Но обошлось.

Леночка, главпионерка, соображала быстро. Посмотрела на Ларису Дмитриевну, на кагебешника, на меня и приняла решение.

— Степанида Ивановна! Покиньте мой кабинет. Он не для скандалов. Мне работать надо!

Но вот то, что вздорная тётка бросила напоследок, меня и насторожило, и сильно заинтересовало.

— Хорошо! С вами всеми тогда, будут разговаривать другие люди, на гораздо более высоком... на другом уровне!

"Это на каком-таком уровне?" — промелькнуло у меня в голове.

Милиция — мне благоволит. ГОРОНО — морщится, но также за те "новшества" в процессе обучения, что я умудрился восстановить в школе. Ведь реально — обучение по группам самоподготовки было в прошлом. И не таком уж и далёком — с тридцатых годов. КГБ? А я вообще зачем им? Ревякин тут, как я понимаю, из-за первоклашки — сына своего брата(только сейчас вспомнил обстоятельство)... или дочки того же, только в классе... э-э... забыл!

— Попомните мои слова! И этого бандита... — злобный тычок НЕнаманикюренным пальцем в мою сторону, — Всё равно посадят! В колонию! Не долго этому малолетнему уголовнику бегать на свободе!

Таки оставила за собой последнее слово.

Да и дверью хлопнула так, что стёкла в окне звякнули.

— Она что... совсем?! — всё с теми же совершенно круглыми глазами спросила Леночка.

— Безобразная сцена. — отозвалась Лариса Дмитриевна. — С этим надо кончать! Я предлагаю прямо сейчас написать докладную. От всех нас. С полным описанием всего, что здесь произошло.

— Сотникова... Андрюху... покалечили. Надо и это запротоколировать! — предлагаю я. — Иначе получателям не будет понятно из-за чего этот... лай. Да и если не написать, у Степаниды останется большой простор для отмазок реально виновных и сочинений на тему "какой он зверь и уголовник этот Дроздов!".

Последнюю фразу я театрально произнёс максимально злобно и сквозь зубы.

Аудитория приняла мою клоунаду благосклонно. Даже у нашей главпионерки лицо расслабилось и она наконец-то начала улыбаться.

— А ведь парень дело говорит! — поддержал меня Борис Михайлович. — Удивительно как он додумался до действий на упреждение, но нам, как свидетелям, надо предоставить объяснения раньше всяких прочих.

— В "травме", со слов Скорой Помощи, тоже милицию вызовут. — добавляю я. — Ведь Андрюха не синяк получил. Там на уголовную статью. Полновесную. Всем тем придуркам.

Леночка решительно — видно, что на взводе, — проходит к своему столу достаёт несколько листов их ящика стола и выдёргивает ручки из стакана. Раздаёт их всем нам. Что бросилось в глаза — кагебешника она восприняла как-то очень уж привычно. Как будто давно его знает.

— О! Лариса Дмитриевна! Вы уже принесли? — наконец-то заметила Лена лежащую с краю стола папку. — это...

— Да. Стихи на публикацию.

— Чьи? — Немедленно заинтересовался Борис Михайлович.

— Лизы Мейерс. — Пояснила Лариса Дмитриевна. — Еле уломала принести свою тетрадку со стихами. А перепечатала уже сама. Почерк у Лизы, конечно, каллиграфический, но ведь тетрадку надо возвращать.

— И долго пришлось уламывать? — спросил Ревякин.

— Долго. — нахмурилась биологичка. — Очень стеснительная девочка.

— Кстати про Алексея, — кивает в мою сторону, — Говорит только с придыханием. Он вообще в их среде как святой.

— Да-А? — обозначил удивление шифрующийся лейтенант. Причём из его тона явствовало, что он ждёт детальных объяснений.

— Он... — кивнула на меня главпионерка, — собрал вокруг себя самых талантливых детей школы и их защищает от шпаны.

— С Сотниковым, как видите, не успел. — мрачно заметил я.

— А в чём талант конкретно этой девочки? Можно ознакомиться?

— Пожалуйста!

Леночка передаёт в руки кагебешника не тоненькую папочку.

— Я распечатала каждое стихотворение по-отдельности, по одному на странице. — пояснила Лариса Дмитриевна. — Так положено.

Ревякин кивнул, молча открыл папочку и углубился в чтение.

— И сколько лет этой девочке? — минут через пять поинтересовался Ревякин. Всё время мы молча ждали его вердикта. Ни Леночка, ни Лариса Дмитриевна не знали что перед ними сидит именно "работник Конторы", но уже по тону, сообразили, что человек не простой. Его просьба дать прочитать папку, звучала хоть и тихо, но как-то не предполагала отказа. Просто обозначено тоном.

— Столько же, сколько и мне. Тринадцать. — поспешил вставить я.

— Как-то очень уж... стройно... пишет! — удивился лейтенант.

— А вы...? — наконец-то сообразила Лариса Дмитриевна задать главный вопрос. Ведь этот хитрец перед нею так и не представился.

— Борис Михайлович Ревякин. Маша Ревякина учится у вас, Лариса Дмитриевна. Племяшка. Попросили сопроводить до школы. Она же после болезни.

— Лена и Лариса Дмитриевна переглянулись.

А вот я уже не сомневался — это обоснование прихода лишь предлог. Но за каким это хреном меня целая Контора решила попасти? И да: "палить" или не "палить" перед биологичкой и главпионеркой этого служивого?

Не! Пожалуй, не стоит. А то обидится. Неприятностей наделает. Эти, кто из Конторы, очень могут.

— Мы отклонились от темы, — напомнил лейтенант. — Нам сейчас надо записать всё, что здесь произошло.

Леночка и Лариса Дмитриевна преисполнились рвения, тут же схватились за ручки и листы.

— Имеешь представление как писать? — спросил он у меня и получив утвердительный ответ, всё-таки проверил что и как. Пришлось рассказать.

После долго писали. Каждый своё и мелким почерком. Всегда так — если происшествие такого класса, следует описать с малейшими подробностями. Я, ясное дело, не описывал саму драку. Лишь обозначил, что после захода в умывалку, пришлось и Сотникова оборонять от избиения, и самому обороняться. Хотя та "оборона" — сплошное нападение и избиение придурков. Но представлять-то надо именно как необходимую и достаточную оборону, чтобы никакая сволочь не прицепилась. А тень некоей сволочи — явно читается за тем, что кинула Степанида на прощание.

Обозначил кратко предысторию и мотивы избивателей. Так как знал доподлинно. Они и не скрывали ни от кого, что нас пытаются бить, "патамушта сылишкам умныя!".

Краем глаза смотрел что остальные пишут.

Леночка-пионерка написала строго то, что видела и слышала войдя в свой кабинет. Вместе с причиной отлучки. Оказалось, что реплики Андрюхи Сотникова и диагноз, выданный врачом Скорой, она слышала ещё идя по коридору.

Лариса Дмитриевна — чуть больше. Указала, что Степанида регулярно тенденциозно освещает происходящие события, и что против конкретно некоего Алексея Дроздова "крайне негативно настроена". Последнее — цитата того, что она там написала.

Более интересно выглядел текст, написанный Борисом Михайловичем.

Оказывается он и Степанида как раз начали движение по коридору, когда увидели как я, потолкал дверь в умывалку, а затем с разбегу её выбил вместе с удерживающим.

В случае разбирательств, это очень важная деталь. Показывает, что я прибыл к месту избиения Сотникова уже под конец — когда его уже основательно побили. А дальше, подойдя к выбитой двери, он видел лишь то, как я мутузил тех шестерых. Вполне можно интерпретировать как самооборону.

Н-да... "интерпретировать"... уже казёнщиной стал думать!

Да, после всех многочисленных прохождений, я уже был опытным.

Ага. Старым, опытным камикадзе.

Да, я констатирую факт.

И как всякий опытный камикадзе, я потихоньку начинаю собирать факты. Ведь если кто-то, под меня "копает", то пора думать и о том, как защищаться от этого "копателя". И в защите — на что ссылаться. Показания аж троих свидетелей, если их не положат в стол (а судя по сильной заинтересованности как минимум двоих здесь присутствующих — вряд-ли удастся) то отбиться вполне себе реально. Даже минимизировать ущерб.

Закончив писать Лена ещё раз перечитала написанное. Удовлетворённо кивнула сама себе и как некую драгоценность положила лист на стол. Странное движение. Как будто целое священнодействие совершила.

Лариса Дмитриевна в этом была прагматичней. Написала, положила ручку на стол, просто отодвинула на десяток сантиметров от себя свой лист и уставилась на Ревякина.

Леночка-пионерка поняла этот взгляд по-своему и поспешила ещё раз представить его:

— Борис Михайлович — член родительского комитета школы. Вы, наверное, ещё не в курсе, но его избрали позавчера.

"Вот так новость! Теперь ясно почему и я не знал, — подумалось мне. — Но всё равно: Контора ничего так просто не делает. Это, конечно, настораживает, но с другой стороны — этот лейтенант появился вовремя. Прям тогда, когда я потихоньку начал вспоминать чего же это не хватает в нашей жизни — жизни нашей Четвёрки.

И тут я вспомнил, что кое-что забыл. Только что звонок на перемену был...

— Извините, я сейчас... — спешно поднимаясь со стула, воскликнул я и почти бегом бросился в коридор.

Никто даже остановить меня не успел.

А дело было серьёзное — за всеми перипетиями спасения Андрюхи, я забыл про свой портфель. Ведь когда разбегался для удара в дверь умывалки, я его бросил под стену.

К моему великому облегчению, он оказался там же, куда я его и бросил. Даже школяры второй смены его никуда не запинали и не закинули. А ведь перемена!

Зашёл обратно в Пионерскую Комнату со звонком на урок.

Под заинтересованными взглядами старших открыл портфель-ранец, пересмотрел содержимое. Всё было на месте и ничего лишнего не прибавилось. Облегчённо вздыхаю, запихиваю портфель под стул и прислушиваюсь к тому, что обсуждают. А обсуждают, как легко было догадаться — мою персону.

— Ну-у... я не удивлена, что про него — Лариса Дмитриевна кивает в мою сторону, — ходят разные слухи. В том числе и откровенно злые.

— А что за слухи? — Немедленно вклиниваюсь я в разговор. — Лариса Дмитриевна! Я их коллекционирую!

Изображаю ажиотаж смотря на биологичку.

— И плохие тоже? — удивляется она заранее.

— Особенно плохие! Потому, что часто дико смешные!

— Ты зря так легкомысленно к ним относишься. — с осуждением говорит Лариса Дмитриевна.

— Ну мало ли что некоторые говорят! — включаю я снова клоунаду. — Оно как то самое, из анекдота — "высохнет — само отвалится".

Лариса Дмитриевна и Главпионерка с готовностью хихикают. Однако наш кагебешник остался серьёзен.

— Но вот некоторые, — Ревякин сделал нарочитое ударение на слове "некоторые", — утверждают, что ты, якобы, говорил что-то антисоветское. Критиковал политику Партии...

— Галлюцинации некоторых — не мой профиль и специальность. Это — к психиатру. — отмёл я нагло и добавил:

— Я даже успел привыкнуть к тому, что кто-то свои галлюцинации выдаёт за действительность, а потом на полном серьёзе толкает их в массы. Та же Степанида — как яркий пример. Вы её слышали и видели. Совсем недавно.

— И ты утверждаешь, что всё именно так?

— У меня есть свидетели, что я не просто за социализм, а за коммунизм.

Кивнул обоим дамам и перевёл взгляд на лейтенанта.

— Это так. — несколько чопорно подтвердила Лариса Дмитриевна.

— И даже не троцкизм? — надеясь меня срезать подкалывает Борис Михайлович. Наверняка уверен, что я об этом даже и не слышал.

— И даже не он. — киваю я и уже с полностью серьёзной миной поясняю. — Я хорошо знаю что такое этот троцкизм.

Ревякин приподнимает бровь выражая сомнение. Ну он в праве — ведь с его точки зрения, перед ним сидит обыкновенный школяр, тринадцати(как он же только что сказал) лет от роду.

— Я изучал и теорию марксизма-ленинизма, и историю Партии. Так что знаю о чём говорю. И что такое коммунизм я представляю чётко. — Уже с апломбом заявляю я и перевожу взгляд с лейтенанта на Ларису Дмитриевну. Та, поняв мой взгляд правильно, дополняет через вопрос.

— А до вас, не доходила работа Алёши Дроздова?

— Мы её в "Пионерскую Правду" отправляли. Говорят, что скоро напечатают. — уточнила Лена.

— И в "Комсомолку" тоже. — немедленно подтвердила Лариса Дмитриевна, вызвав мимолётное удивление у Леночки.

— Инициатива нашего школьного Комитета Комсомола. — пояснила Лариса Дмитриевна, — с подачи его секретаря Багрова. Они, правда, со своей стороны статью слегка дополнили. Своими соображениями и описаниями действий школьной комсомольской организации.

Помню-помню! Я принёс ту статью Багрову, тот обиделся, что про него и его парней там с гулькин нос, и предложил дополнить.

Я ему возразил, что статья для "Пионерской правды". Он же парировал, что дополненную можно заслать в "Комсомолку".

С готовностью согласился, так как на такой вариант и рассчитывал. И на пару с ним, а после и с подвалившими на громкий диспут парнями, развернули чуть больше.

И то хлеб: в большинстве школ комсомол выродился в что-то формальное. Забыли реальные цели и задачи организации, оставив их только на бумаге. А тут — в нашей криминальной школе, — такая кипучая деятельность. По вправлению мозгов одним и развитию их другим. С жесточайшим прессом всякой шпаны.