"Договор вступает в силу после того, как Канрай заключит мир и союз с тобой, брат. Посол кланялся мне в ноги и просил меня повелеть тебе заключить договор. Я, конечно, улыбнулся над этим, но пообещал ему попросить тебя благосклонно отнестись к предложениям Единобожников. И я передаю эту просьбу, подкрепляя её своим благожелательством к такому союзу".
"Я надеюсь, что ты, мудрый мой брат, внимательно рассмотришь со своими лучшими людьми, как тебе стоит поступить, исходя из твоих и наших общих интересов. Любой заключённый тобой договор с Канраем я буду рассматривать как достаточное основание для того, чтобы мой договор вступил в силу".
"Мне очень не хотелось бы, чтобы возможные неправильные действия послов Единобожников полностью испортили твои отношения с ними, но, если паче чаяния они окажутся настолько глупы и наглы, то я предпочту нашу дружбу миру и союзу с ними. А в твоей мудрости, друг, я уверен полностью".
"Я не могу дождаться того момента, когда ты, брат и друг, со своим сыном, мудрой женой и с достойнейшими из женихов и невест появитесь у нас и я смогу оказать тебе и твоим людям достойный приём и насладиться общением с вами. Не надейся, что я отпущу тебя раньше, чем через месяц. Свадьбы мы сыграем самые пышные, какие только можно, но по вашему обряду. Кровь лучших семейств наших царств должна смешаться и породить поколение в высшей степени достойной знати. Сейчас у вас девушек очень мало, но я надеюсь, что мой второй наследник Шутрух-Шаххунда женится на старкской невесте. А затем лет через пятнадцать уже от тебя буду ждать невест для своих знатнейших юношей. Это поколение заложит основу дружбы и братства между нашими странами на долгие и долгие годы, если иначе не решит Судьба. А я буду молиться, чтобы она была к нам благосклонна".
"Твой старший брат и друг Ашинатогл. Кланяется тебе и твоей семье мой наследник Тлирангогашт и другие мои сыновья. Передаёт тебе привет Иолисса, ныне Первая дама Агаша".
Проанализировав письмо, Атар улыбнулся. Любой договор... Значит, можно занимать на переговорах жёсткую позицию, не боясь подвести союзника. А вот совсем сорвать переговоры было бы некоторым облачком, омрачающим отношения. Разобрав по мере возможности всю ситуацию, Атар понял, что Лиговайя заинтересована прежде всего в свободной торговле с Единобожниками, но государству совершенно не нужна никакая форма военного союза. Даже своих единичных граждан не стоит отпускать туда. И даже брать обязательства не помогать врагам Канрая нельзя, хотя можно внести какую-либо формулировку, которая замаскирует отсутствие такого обязательства, заменив его благими пожеланиями.
Если Ашинатогл в значительной степени перенял старкскую манеру писать достаточно кратко и энергично (это гораздо больше соответствовало его характеру, чем цветистые лживые излияния), то канрайцы составили послание на двенадцати больших листах душистой бумаги, из которого приведем лишь начало первого абзаца:
"Славному в битвах и мудростью своею, благословенному Всевышним Атару, царю Лиговайи, Агоратана, Лазики, Алазани, Кратавело и Ицка, властителю Рачало и Арканга и многих прочих земель шлют привет и наилучшие пожелания осиянный Светом Истины слуга слуг Божиих Первосвященник Алий, тридцать второй этого имени, и грозный повелитель всех четырёх стран света, Император Правоверных, король Канрая, протектор Рултасла, король Астинта, Ктораста, Чиронгита, Ия, Ликутха, покровитель Киски, Камкартинакта, Оллилитагва ..."
Внимательно прочитав вместе с царицей и наследником все двенадцать страниц текста на Древнем языке, Атар нашел предложения Канрая лишь с натяжкой удовлетворительными: как основу для жёстких переговоров. Император и первосвященник пытались поставить Лиговайю на место младшего партнера в союзе, одновременно выкачав у неё воинов для своей гражданской войны. Они предлагали для своих купцов взимать пошлину по общим законам Лиговайи, и вносимую пошлину использовать на построение канрайского посада, а лиговайские купцы должны были следовать законам и обычаям Канрая, который с иноверных купцов брал в пять раз больше, чем с торговцев своей веры. Не оговаривалась возможность лиговайцев в Канрае судиться по своим законам между собой и прибегать к защите лиговайских представителей (или хотя бы агашских). Зато требование принять представителя Империи правоверных было сформулировано почти ультимативно. Конечно же, были требования постройки храма в канрайском посаде и свободы проповеди, если проповедник находится на территории канрайского посада. Для деревень Единобожников Канрай собирался прислать своих священников. Поразмыслив, Атар нашёл красивый ответ на эти требования, хотя принц Лассор в возмущении требовал выгнать посла без аудиенции.
Аудиенцию было решено назначить через три дня без всяких объяснений причин и уведомлений. Такая оттяжка и отношение уже показывали недовольство царя. А трибун невидимых Кун Тростинкар через пару дней, явившись к царю, между прочим, заметил, что секретарь посольства Хусани уж слишком любопытен и активен. Царю показали шарж на Хусани, и Атар почувствовал, что сразу узнает его, увидев. Основные положения аудиенции царь уже продумал, но многое нужно было сымпровизировать на месте.
Наконец вечером четвёртого дня пребывания посла срочно вызвали к царю. Брата Хусани еле успели отыскать и велеть ему переодеться из рубища, в котором он обходил агашский квартал, в парадное платье. Посол со свитой подошёл к зданию Сената. Он собирался зайти в одиночку либо вдвоём с секретарем, как было принято в Агаше, но ему сказали, чтобы заходило всё посольство. Он собирался оставить оружие, но ему презрительно промолвили, что старки не боятся вооружённых варваров, и сами к царю входят с оружием. Войдя в зал, посол понял, что всё неладно. Вдоль стен стояли вооружённые граждане в лёгкой броне. Царь восседал на троне, тоже в броне, рядом с ним сидела царица. Ниже на креслах сидели несколько человек, ещё трое стояли рядом с троном. Посол низко поклонился и шагнул вперёд. Он прошёл несколько саженей, и за ним в зал вошла свита. Тут царь негромко что-то сказал одному из стоявших, и тот громовым голосом (это был глашатай) произнёс:
— Почему ты, презренный, не пал ниц, как полагается по вашим обычаям при входе к великому царю? Ты заслуживаешь казни!
Поражённый и перепуганный посол пал ниц вместе со всей свитой. Царь опять что-то негромко сказал, и глашатай повторил:
— На первый раз я прощаю твое невежество. Но кто-то должен заплатить головой за проявленное пренебрежение, — и царь показал на брата Хусани, которого сразу распознал. — Отрубить ему голову!
Граждане были шокированы, но понимали, что царю нельзя мешать играть в дипломатические игры. Хусани выволокли во двор, и раб-палач отрубил голову. Один из граждан (на самом деле из Невидимых) начал обыскивать его одежду, желая подбросить отравленный кинжал, но подкладывать не пришлось: ядовитое лезвие таилось на груди в кожаных ножнах. Эту улику с ликованием принесли в зал и показали царю. Присутствовавшие граждане восхитились прозорливостью царя, а посол, всё ещё лежащий ниц, задрожал.
— Так вот какие у тебя спутники! Может быть, ты не посол, а убийца? — грозно произнёс глашатай со слов царя.
— О, великий царь! У каждого есть враги, и у владык больше всех. Я уверен, что этот подлец был агентом лжепророка и хотел испортить навсегда отношения между нашей Империей и твоим грозным царством, после чего этот нечестивый Йолур воспользовался бы твоим или твоего наследника праведным гневом. Я благодарю тебя, ты своим мудрым взором распознал предателя и спас нашу империю от великого позора и нечестия. Я готов пойти на самую страшную смерть за свою близорукость, за то, что я пригрел эту змею на своей груди. Но не переноси свой гнев на моих владык, — пролепетал посол.
Для канрайцев начало посольства стало просто катастрофическим. Такой удар, показывающий обоснованность опасений и пренебрежения царя!
А царь неожиданно для посла уже своим голосом произнёс на Древнем языке:
— Подонки умеют скрываться и притворяться лучше змей подколодных. Твоя вина невелика. Я тебя прощаю и разрешаю встать. И ещё. Поскольку в нашей стране не принято падать ниц ни перед кем, кроме Настоятеля Великого Монастыря или Патриарха, я освобождаю твоё посольство от земных поклонов. Ограничитесь обычными, когда подойдете к трону. И в договоре мы запишем, что вы наших людей не имеете права заставлять падать ниц ни перед кем в вашей стране.
Конечно, такое условие было совершенно необычным, но посол был поставлен в такое положение, что не мог возражать.
— Я, по зрелом размышлении, решил, что мы разрешим вам поставить посад рядом с Дилосаром. Но нет нужды его укреплять и нанимать стражу: у нас в стране всё спокойно. Это у вас идёт война. И посад вы имеете право поставить лишь в том случае, если мой кузен Император Единобожников соизволит разрешить нашим людям поставить посад рядом с Кунаталом, окружить его стеной и нанять гарнизон, поскольку и пошлины, которые пойдут на его постройку и благоустройство, у вас выше, и в стране вашей беспорядки на беспорядках, и народ у вас такой, который всегда может позариться на имущество и жизнь неверных, — забивал гвоздь за гвоздём царь. — И храм я разрешу вам в посаде поставить, если Первосвященник разрешит мне поставить наш храм в посаде около Кунатала. А не разрешит — обойдётесь часовней, как принято по правилам взаимоотношений религий на чужой канонической территории. И проповедовать на земле посада разрешу, если наши тоже будут иметь право проповеди со стен посада.
Посол прекрасно понимал, что на постройку храма Победителей и на проповедь иноверцев в самом сердце державы правоверных его владыки не пойдут. На посад ещё могут. Так что великолепная уступка царя остаётся пустым звуком. Но сейчас осталось лишь поклониться и поблагодарить.
— А теперь слушай. Остальные места договора ты будешь согласовывать с моим секретарём и с претором иностранцев. Когда договоритесь, вынесем это на рассмотрение Сената. Заседания Сената, как правило, раз в месяц, так что, возможно, придётся подождать. А затем надо будет собрать Державный Народ: лишь он может окончательно утвердить договор, Но впоследствии, если ваши владыки не утвердят договор или попытаются его пересмотреть после утверждения Сенатом и народом, я и весь наш народ будут рассматривать это как оскорбление и враждебный акт, за который полагается отомстить.
Посол растерянно кланялся и смущался. Первая битва заканчивалась полным разгромом. А затем посла наконец-то спросили о здоровье его государей и о положении дел в стране, но подарки не приняли:
— Принесённое тобою, недостойно нас, — ответил царь. — Раздай это нищим или пожертвуй на строительство канрайского посада.
Посол воспринял это как нормальное выражение гнева царя за промах посольства и забрал дары, чтобы потом, когда раздражение пройдёт, вновь преподнести их.
Послу назначили содержание и выпроводили его обратно во дворец гостей. В ту же ночь посол хотел было убежать, но корабли посольства вытащили на берег, чтобы "обсушить и поправить". Пришлось оставаться и вести переговоры с претором принцем Канчуссом. Первым делом посол попросил разрешения спустить на воду один из кораблей и отправить его за дополнительными подарками и за новыми инструкциями. Он уже чувствовал, что в Дилосаре придется задержаться месяца на два. Через пару часов корабль уже был на плаву, а ещё через пару часов отплыл. Эскорта ему, конечно же, никто не давал, что было вполне логично в связи со вчерашними событиями. А на членов посольства Единобожников после такого смотрели с презрением и отшатывались от них. Вся столица обсуждала, как оскандалилось посольство и насколько прозорлив оказался царь Атар. Сам Атар в этот день демонстративно подошел к наследнику, сидевшему в преторском кресле на Форуме, попросил пригласить менталиста и сказал:
— Я принял решение казнить этого человека из посольства, поскольку один взгляд на него заронил в меня сильнейшие подозрения, что это шпион и, возможно, убийца. Я не рад, что подозрения подтвердились, но доволен, что моё решение оказалось верным. И я рад, что не заставил граждан грязнить себя кровью подонка.
Претор подтвердил обоснованность действий, а царь — что и он подчиняется законам. Ведь в чрезвычайных обстоятельствах гражданину разрешалось решать одному, но потом отчитаться в своих действиях в присутствии и под контролем менталиста.
Атар окончательно понял, что на самом деле контроль менталиста не полностью защищает от намеренного введения в заблуждение. Ведь царь говорил лишь правду, но не всю правду, поскольку о роли Невидимых в этом деле стоило промолчать. А менталист ничего не заметил, хотя царь снял перед своим отчётом даже те ментальные щиты, которые Высокородные автоматически ставили, пробуждаясь от сна, и снимали лишь в компании своей семьи, лучших друзей или с возлюбленной, которой доверяли.
* * *
Расстроенный оттяжкой свадьбы Асретин отправился к своему другу Карабаю, чтобы сообщить ему неприятные известия. Тюнира вся расцвела, глядя на своего суженого. Против ожидания, Карабай был не очень расстроен.
— Великий нойон и друг мой! Судьба обычно ставит препятствия на пути тех, кто идет к истинному счастью. Я уверен, что, хоть агашская принцесса и будет формально твоей первой женой, в сердце и в мыслях твоих будет всегда моя ненаглядная сестра. А, как я уже узнал, по вашим обычаям сыновья законных жён равноправны.
Услышав, что ей придется делить суженого с агашкой, Тюнира вспыхнула и убежала. Но гнев её, видимо, был не очень глубоким, потому что порой она выглядывала из-за полога, бросала гневный взгляд на жениха и вновь скрывалась, как бы поддразнивая его. Когда Асретин вышел из юрты прогуляться, он увидел Тюниру, которая пыталась незаметно, но как-то уж слишком неумело, проскользнуть в юрту брата. Генерал, не тратя лишних слов, заграбастал её ручищами, откинул с лица платок и поцеловал. Тюнира заругалась на него, но из объятий не вырывалась, а на второй поцелуй уже ответила. Они вошли в юрту батыра вместе.
— Помирились? — улыбнулся Карабай. — Ну и хорошо. Тюнира, сегодня у нас малый той, и ты будешь опять плясать перед женихом. А затем он ещё на шесть дней остаётся у нас, и у вас ещё будет время и поругаться, и вновь помириться, и насмотреться. Я же вижу: вы оба не можете отвести взгляды друг от друга.
Тюнира стрельнула глазами в жениха и сняла платок с лица, завязав им лишь голову. Асретин подарил ей ожерелье. Тюнира с радостью надела его и побежала смотреться в зеркало, после чего вновь выглянула и улыбнулась жениху.
А ночью она тайно проскользнула в юрту гостя и ушла перед самым рассветом. Асретин понимал, что видимость тайны сохраняется лишь для приличия, и на самом деле все всё знают.
Три следующих дня были заняты степной охотой, и лишь на четвёртый Асретин, которого уговорили задержаться ещё чуть-чуть, вернулся в стойбище. Но в этот вечер Тюнира не пришла. Когда Асретин встретил её днем, она не стала уклоняться от поцелуя, но затем выскользнула и убежала. На следующий день был большой той: всю ночь окрестные батыры и нойоны пили, пели, плясали, хвастались подвигами, и лишь перед рассветом разошлись. Тюнира утром принесла генералу кислого молока, чтобы лучше справиться с похмельем, и сразу убежала. И на следующую ночь её не было. Когда незадачливый жених днём встретил невесту, поцеловал и спросил, почему она его избегает, она тоже жарко поцеловала суженого и сказала, что не могла ускользнуть из-под надзора женщин. Асретин посетовал, что они так и не могут насладиться обществом друг друга, Тюнира улыбнулась, кивнула, ещё раз поцеловала жениха и убежала. И на следующую ночь Асретин не мог уснуть, ожидая возлюбленную. Днём Тюнира сама подошла к Асретину и поцеловала его со словами: "Мой ненаглядный! Как я уже истосковалась без тебя!" Но тут появились женские лица, Тюнира отпрянула и ушла по своим делам, оставив восхищенного генерала гадать, что же его ждёт этой ночью? А в последнюю ночь перед отъездом она вновь "проскользнула" к жениху. Словом, уехал Асретин окончательно покорённый и очарованный, и влюблённый теперь уже не по уши, а целиком ушедший в любовь. Он проклинал заранее агашскую девушку, которую теперь надо будет выбирать и жениться на ней. Генерал решил взять самую некрасивую из родовитых, чтобы сразу было видно, что женится во благо государства, а не по своей воле.
