Тем временем противолодочники обнаружили цели, как они утверждали три. Совместными усилиями торпедные атаки немецких подводных лодок были сорваны, хотя однозначные признаки уничтожения вражеской подводной лодки были слышны акустикам (характерный звук разрушения корпуса) и видны позже уже всем( пятна соляра и мусор на воде) только один раз.

После этого боя, французы, хоть их линкоры были более чем изрядно потрепанны, потерявшие два эсминца и почти все самолеты с 'Беарна' ( большую часть и летчиков и экипажей погибших кораблей совместными усилиями спасли) приободрились, почувствовав вкус побед.

Позже, уже в Мурманске, детально анализируя ход боя, в том числе и по допросам пленных немцев, мы так и не смогли однозначно выяснить, кто нанес 'coup de grâce' главным кораблям немецкой эскадры. Но совместными усилиями мы добились того, что у Гитлера надводных кораблей практически не осталось, да и количество подводных лодок изрядно подсократилось.

Как известно 'Раньше или позже, но всему на свете приходит конец. В том числе и сорока пистолям Людовика Тринадцатого...'. Как я ни старался оттянуть неизбежное, но все же пришел конец и моему пребыванию на 'Совершенном'. Приказ однозначный — 'Быть в штабе!' и его придется выполнять. Я быстро собрал свои вещи ( да и сколько их там собирать-то, ведь кроме формы и моих записок у меня ничего больше и нет), передал ключи от каюты и сейфа новому командиру и сошел на берег. Мне предоставили кабинет в штабе и выделили койку в комнате на двоих в общежитии неподалеку. Увы, мое самоуправство с попыткой оставить ордена на гвардейском знамени 'Совершенного' командование не поддержало, хотя и согласилось в принципе, что награждать надо весь экипаж, ибо не один же командир делает все за всех и одновременно.

Пользуясь тем, что задач у меня пока немного, прошелся по городу, а заодно отыскал ювелира. Вопреки расхожему представлению о ювелирах, мастером оказался довольно молодой парень-помор. Причем Мастером он оказался, что называется с большой буквы — и ювелир, и часовщик,и резчик по кости. Ничуть не худшим чем старый грек, который уже давно, еще до войны в Николаеве, сделал по моему эскизу медальон для Вари. Я заказал у этого парня изготовление двух копий всех моих наград и оставил небольшой аванс за эту работу. Первоначально я удивился — почему он не в армии, ведь война, а он вполне призывного возраста? Но позже, увидев его случайно на улице, все стало ясно. Парень ужасно хромал, гораздо сильнее, чем я в свое время, потому что его левая нога была заметно короче правой, наверное, это последствие плохо вылеченного давнего перелома. Но с работой он справился великолепно, и теперь один комплект копий наград украшает мой парадный китель, второй — знамя 'Совершенного', а оригиналы вместе с документами лежат в глубине моего чемодана. А вопрос о награждении экипажей рассматривается командованием...

Как по мне, то служба в штабе достаточно уныла и однообразна и заключается в борьбе со всепоглощающей бюрократией и валом различных бумаг. Это не обходимо, без этого, увы, не обходится ни одна большая организация, и многие получают кайф от таких бумажных бюрократических игр. Но увы мне, я такую работу не люблю, хотя эта служба как две капли воды похожа на работу в любом большом офисе в мирное время. Разве что рабочий день здесь реально не нормированный. Но и безделья зачастую тоже больше, особенно когда подчиненные тебе корабли где-то далеко в море.

Помню только один эпизод, выпавший из общей рутины. Утром я шел из общежития в штаб, и на перекрестке столкнулся с маршевой колонной пехоты. Я остановился переждать, пока они пройдут, и поначалу не понял что не так в этой колонне. Потом понял и остановил проходящую мимо меня группу командиров во главе с подполковником.

— Добрый день, товарищи командиры! На фронт? Впервые? — спросил я.

— Так точно, товарищ капитан первого ранга!

— Тогда мой вам совет. Если не хотите чтобы через неделю ваш полк остался без командиров, снимите вот это ваше пижонство — я указал на их белые, новенькие полушубки, — И наденьте шинели, такие же, как у ваших бойцов. Снега уже практически нет, весна. И вы всем своим видом просто кричите немецким снайперам 'Убей меня!'. Понятно? И всякие там синие галифе не носите, и яркие нашивки на рукавах тоже следует убрать. Издалека вы должны ничем не отличаться от ваших бойцов. А в полушубках и этих галифе будете здесь, в тылу форсить. И еще. У ваших бойцов новенькие, блестящие каски, которые будут их демаскировать, когда они из окопов будут выглядывать. Найдите умельца, например того, кто умеет плести лапти, и поручите сплести сетки для касок, что бы них вставлять всякие там веточки и травинки для маскировки. Понятно?

— Так точно... — ответ был не столь уверен.

— В общем, ни пуха вам, парни.

И мы пошли дальше каждый своей дорогой. Надеюсь, что хоть кто-то из них сделает правильные выводы.

А через две недели я попал в госпиталь. Мурманск все же бомбили, не часто, и не очень сильно, но, увы, бомбили. Причем бомбежки резко усилились после ухода кораблей с очередным обратным конвоем, что значительно сократило количество стволов зенитной артиллерии, и немцы явно про это знали. И хотя я чаще всего ночевал в штабе, в то утро, я как назло был дома, в общежитии, и по пути на службу попал вместе с остальными горожанами, что называется под раздачу. Помню что, при звуках сирены все немногочисленные прохожие куда-то побежали, в сторону, в проулок. Ну и я рванул вслед за ними, справедливо решив, что местные жители лучше знают, где можно укрыться. Но добежать мне не удалось. Помню взрыв за спиной, ощущение полета и внезапно наступившую тишину.

Очнулся я также внезапно. И сразу появилось ощущение полного дежа вю. Ну кроме того чувства, что все тело болит. Поворочался на койке, устроился поудобнее и полежав немного, разобрался со своими ощущениями. К счастью болит не все тело, а только голова, правое перебинтованное плечо и распухшее левое колено. Полежав еще немного, я осмотрелся по сторонам. Побеленный потолок над головой, печь в углу, белая тумбочка, черный венский стул, поскрипывающая пружинная койка и запах лекарств. Госпиталь. Вот только и до окна далековато, рукой не дотянешься, и в палате я не один — койка напротив занята. Впрочем, окно это мелочь, я вполне смогу встать и дойти до него, чтобы открыть. Самое главное — медальон с Вариной фотографией — на шее. Но остается самый интересный вопрос — как и когда я сюда попал? И этот вопрос, оказывается, я задал вслух.

— Ранило вас, товарищ капитан первого ранга. И контузило. Во время бомбежки. Как и меня, вот нас в госпиталь и привезли.

— А... Спасибо, понятно. А вы кто, товарищ?

— Старшина второй статьи Виктор Николаев, экипаж ТК-321, возвращался на корабль после увольнительной, и тут это началось. Я за вами побежал, и нас обоих, похоже, хорошо о стену дома приложило взрывом. Меня вот, — тут Виктор поднял вверх руки, загипсованные от плеч до кончиков пальцев. — И головой. Хорошо шапка спасла. Вас, наверное, тоже головой, ну и еще вам осколок в спину попал. Я быстро очухался, только полдня без сознания был, но как сюда попал и как руки собирали, я тоже не помню. Очнулся я уже тут, на этой койке. А про вас доктор сказала, что ничего страшного — контузия, а осколок вообще пустяк, жизни ничего не угрожает. Ну а то, что вы спите так это из вашего организма так усталость выходит. И приказала не беспокоить, пусть, мол, спит, сколько телу нужно. Когда отдохнет, то сам проснется.

— Понятно. Спасибо товарищ старшина первой статьи. И знаете что, пока мы здесь, нет тут никаких капитанов и старшин, есть только раненые и больные. Так что можешь называть меня Сергеем. Это на корабле я всех гоняю, а тут... Кстати, а сколько мы тут?

— Уже четыре дня.

— Хорошо это я поспал. Так что уже и есть хочется. И вообще... Кстати, а где тут ... — я сел на койке, но не успел договорить, как Виктор меня перебил.

— Туалет и умывальник влево по коридору, а обед скоро принесут. Меня с ложечки кормят, как дитя малое, руки вот... Да, костыли, если что, у койки, справа от тебя.

— Спасибо, — я попробовал встать,и нога тут же отозвалась на эту попытку резкой болью. Я снова сел и подумав, протянул руку и взял один костыль. Снова встал, упираясь одним костылем. Неудобно, но двигаться уверенно и не падая можно. И я двинулся изучать госпиталь.

Врач, симпатичная строгая женщина лет тридцати пяти, продержала меня в госпитале еще две недели — ее очень беспокоила моя контузия и сотрясение мозга. Причем очень сильно беспокоится она начала после того как во время очередного обхода я сказал что у меня это уже не первое такое ЧП. Что первый раз меня 'приложило' по голове четыре года тому назад, еще до войны и что тогда у меня даже амнезия была, которая полностью не прошла. Она боялась, что я могу начать терять сознание или память в любой момент. Но этого не случалось. А вот меня больше всего беспокоила нога, и хотя опухоль сошла, при любом более — менее резком движении колено отзывалось острой вспышкой боли. Терпимой, но крайне неприятной боли. Рана на спине была сущим пустяком — длинная тонкая щепка, выломанная взрывом, проткнув шинель, китель и тельник, воткнулась под кожу вдоль лопатки. Дырка на шинели и кителе маленькая и да рана пустяковая. Но видать вытаскивали эту щепку небрежно, не вычистив полностью все, что она внесла в рану, потому спина воспалилась и заживала после повторного вскрытия медленно.

Жизнь в госпитале тянулась однообразно — спал, сколько хотелось, помогал нянечкам кормить Виктора, писал письма домой тем, кто как и Виктор не мог сам действовать руками. Увы, таких в госпитале было немало. Ходил я уже сам, опираясь на свою старую трость, купленную еще в 1938 году в Николаеве. По моей просьбе ее принес из моей комнаты в общежитии один из матросов, уже выписанных их госпиталя, благо идти не так уж и далеко. Кстати, трость эта, сделанная еще до революции из твердого темного дерева, с круглой бронзовой ручкой и стальным наконечником, весьма не простая, но понял я это не сразу. Если немного повернуть одно из бронзовых колец у основания рукояти, то становится понятно, что деревянная часть трости — это ножны, внутри которых скрыта вполне приличная шпага. А острый стальной наконечник в основании имеет в верхней части резьбу и может быть замаскирован навинчивающейся деталью, в которую снизу вставляется пробка для мягкого упора. Изначально эта деталь мне не досталась, но позже, на заводе мне ее выточили по моему эскизу...

А однажды я и сам получил письмо. От Вари. Судя по дате и многочисленным штемпелям на конверте, путешествовало оно по Союзу очень много и очень долго. В своем стремлении удержать наши отношения в тайне, я не давал Варе своего адреса, и она отправила свое письмо почти как чеховский Ваня Жуков, написав на конверте: 'Сергею Федорову, командиру корабля 'Совершенный', Севастополь, Черноморский Флот'. Да и Вариного точного адреса у меня тоже не было. Я знал только, что она уехала в Ростов Великий, а вот теперь у меня есть точный адрес Вари в Ростове с названием улицы и номером дома.

Удивительно, что Варино письмо дошло до адресата, то есть до меня. Долго оно путешествовало, конечно. Письмо это было отправлено еще в начале октября, а сегодня у нас уже май заканчивается. Но, несмотря на такую долгую задержку в пути, письмо, смысл которого заключался в четырех искренних словах 'Помню и верю, люблю и надеюсь', меня порадовало. Но и повергло в грусть-тоску и долгие размышления о смысле жизни и сущности всего сущего, и тщетности всего тщетного, если можно так сказать. В итоге я пришел к выводу о том, что я неисправимый дурак, и что не надо откладывать встречу с любимой и любящей меня девушкой.

Вскоре меня выписали из госпиталя, физически я здоров, а легкая хромота не помеха моей штабной службе. Да и не только штабной. В отличие от травмы головы — так посчитали врачи и в документах написали, что мне требуется еще и длительный отпуск в тишине и покое для полного восстановления всех моих умственных способностей. Получив все эти бумаги, я поначалу расстроился и обиделся — мне хотелось как можно быстрее вернуться на корабль. Я как-то даже подзабыл сгоряча, что служу давно не на корабле. А успокоившись, подумал — а собственно какого черта я рвусь на службу? Врачи сказали в отпуск, значит в отпуск! Вот же у меня в руках идеально удобный повод съездить в гости к Варе. Именно с такими мыслями я и пришел в штаб Северного Флота.

Штаб гудел как потревоженный улей, хотя обстановка на фронте была спокойная и тревожных новостей с моря тоже не было. Я постарался выяснить, в чем дело и почему все так возбуждены. В ответ на мой вопрос мне передали газеты 'Правда' и 'Красная звезда' в которых опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР от 1 июня 1942 года о введении офицерских званий, новой формы одежды для военнослужащих и погон. Приказ безусловно будет выполнен (переходный период назначен до 1 сентября 1942 года), но бурно обсуждался товарищами офицерами, поскольку мнения по поводу погон и званий разделились. И многие были не в восторге от этого нововведения. Когда спросили мое мнение, я, подумав, и кивнув на плечо, ответил:

— Отсутствие здесь эполетов абсолютно не помешало мне сделать то, что я сделал, и точно так же их наличие никак не поможет мне в будущем сделать то, что я должен буду сделать.

Как по мне, то погоны по образцу старорежимных это более чем прозрачный намек эмигрантам — прекращайте гражданскую войну и присоединяйтесь к нам бить фашистов. Но господам типа Шкуро и Краснова на это плевать, они давно служат Гитлеру, ну разве что Деникин скажет что-то хорошее. Но нам-то от его слов ни холодно, ни жарко. А в остальном это решение принесет больше вреда, чем пользы.

— Но почему??? — возразили мне те сослуживцы, кого этот Указ обрадовал, — Тут же говорится о 'восстановлении единства победных традиций русской армии' ?

— Да какие-такие 'победные традиции' у господ золотопогонников, что их надо непрерывно восстанавливать и поддерживать?

Победа белогвардейцев-золотопогонников в Гражданской войне ?

Победа в Первой мировой ?

В Русско-японской ?

Ах, да в "Турецком гамбите" что-то такое близкое к победе было, но как было так и сплыло.

Вместе с полуторамиллиардной ( теми рублями!) дырой в бюджете, практически банкротством страны и гибелью сотен тысяч соотечественников.

Ну да это фигня. Деньги цари заняли у Ротшильдов, нижних чинов бабы еще нарожали, трехлинейки заказали во Франции, и продолжили хрустеть французскими булками.

Победа в Крымской войне?

Нет, Наполеона безусловно разгромили.

Ценой сожженной Москвы и разорения половины страны, но это вообще пустяки, о которых не принято вспоминать. Да и Наполеон типа давно разбитый вернулся. И последнюю точку в его истории поставили совсем другие.