— Так что же все-таки стряслось? — спросил я уже не недовольно, а, скорее, испугано, и голос мой дрогнул.
— Ты орал, как будто тебя режут, — сообщил нахальный Жаб. — Такие вопли!...
— Да нет, — возразил ему Паук, — скорее, было такое впечатление, что плачет ребенок. Испуганный, страдающий ребенок.
— Ты заболел? — осведомилась Лада деловито, трогая мой нос, как если бы я был собакой, и лобик, как будто я был человек.
— Ой! — махнул лапкой с ножом Домовушка, — вздумают же!... Любомудры!... Март на дворе, вот у котейка и проснулось... Коты — они в марте завсегда так. На крышу ему надобно, к кошкам.
— Нет! — вздрогнул я. — Никаких крыш! И никаких кошек!
Лада подхватила меня на руки и нежно почесала под подбородком. И засмеялась воркующим серебристым своим смехом.
— Ой, Кот, ну ты меня и напугал!... Я совсем забыла, что уже наступил март. Если хочешь погулять — иди, конечно! Только вернись домой до одиннадцати, ладно?
— Не хочу! — сказал я и высвободился из ее объятий. Одно дело — помечтать, и совсем другое — оказаться нос к носу с этими всеми невоспитанными котами и грязными кошками. Которые к тому же ко мне плохо относятся.
— Не желаю я никуда идти. И оставьте меня в покое.
— Ну, хорошо. Только не вой так больше, — согласилась Лада. — А если будет невмоготу, тогда, пожалуйста, шепотом.
Шепотом! Скажет тоже! И не выл я вовсе, а, как я догадался, пел песню мартовских котов.
Они ушли, причем старались ступать как можно тише, как будто выходили из комнаты больного, и только Жаб ехидно ухмылялся своим огромным ртом и все время оглядывался на меня.
Я же еще раз вспрыгнул на подоконник.
Жизнь во дворе по-прежнему кипела.
И томление по-прежнему переполняло меня.
Но теперь я собирался поступать осторожнее. Совсем не нужно, чтобы все, окружающие тебя, догадывались о происходящем в твоей душе, не правда ли?
И я впервые в жизни взял в лапы ручку — хоть у нас была пишущая машинка, я все же выбрал этот старинный инструмент для писания, — итак, я взял в лапы ручку, положил перед собой чистый лист бумаги и начертал первую строчку своего первого стихотворения: "Март, а в марте безумны кошки, сходят с ума от любви и страсти..."
К сожалению, я не могу привести здесь и сейчас это стихотворение полностью. Я его забыл. А черновик был уничтожен вернувшимся из ванны с уже отросшим хвостом Вороном. Ворон был в своем наисварливейшем настроении, он еще не простил мне свой погибший хвост, и я не стал обострять отношения.
Ворон же заявил:
— Стихоплетство для серьезного научного работника непозволительно! Тем более в переломный период!
Я, конечно, не мог не полюбопытствовать:
— А почему он переломный?
— Потому что! — каркнул Ворон, не желая, видимо, отвечать. Но потом сменил гнев на милость:
— Видишь ли, наша Лада наконец повзрослела. У нее, наконец, появилось чувство ответственности как за свои действия, так и за вверенных ее попечению особ. Она желает ускорить наше возвращение в Там. И занять подобающее ей место в обществе. Поэтому мы должны всемерно форсировать наши усилия по отысканию обратного пути. Стихи же, — я не могу передать то количество презрения, которое Ворон вложил в слово "стихи", моя палитра бледна и беспомощна! — стихи же нарушают в мозгу некоторые коммуникативные каналы...
— Чего? — переспросил я.
— Связи! — каркнул Ворон и, раздраженный моей непонятливостью, с трудом удержался от того, чтобы долбануть меня в темечко. — Связи! Особенно обратные! Вместо необходимой реакции у стихотворца в мозгу возникает черти-что! Например, я требую от тебя резюмировать твои наблюдения по поводу методов перехода, используемых персонажами... ну, допустим, Урсулы Ле Гуин. А ты, будучи стихотворцем, вместо этого выдаешь мне сонет о волшебнике Земноморья, по мотивам данного произведения. Стихоплетство — это болезнь, причем хроническая и неизлечимая, подобная проказе. Единственный способ борьбы с этой болезнью — задавить ее в зародыше, пока она еще не нарушила целостность твоего организма.
— Но... — возмутился было я, однако Ворон прервал меня резко и решительно:
— Никаких "но"! Я знаю, что говорю!
— Конечно, — смягчился он через несколько секунд, видя, что я окончательно сбит с толку, — конечно, в особо тяжелых случаях, когда болезнь врожденная, а не благоприобретенная, никакие меры не помогут, даже самые радикальные. Таких больных стихоплетством называют "поэтами", и общество даже создает им условия... Для того, чтобы они могли принимать участие в нормальной социальной жизни. Иногда даже творения такого индивидуума оплачивают. Чтобы он не умер с голоду. В том случае, когда болезнь зашла далеко, и у "поэта" нет возможности обеспечить себе кусок хлеба другим способом. Но это допустимо только при условии достаточно стабильной экономической системы, когда общественный продукт производится в избытке, и есть возможность некоторые излишки совокупного общественного продукта направить на обеспечение существующего в почти любом обществе балласта, к каковому относятся неизлечимо больные, пенсионеры, сумасшедшие, а также так называемые поэты, музыканты и художники...
— То есть ты считаешь, что искусство никому не нужно? — возмутился я.
— Смотря какое искусство! — важно произнес Ворон. — Информативное или развлекательное — безусловно необходимо. А вот эти все эмоционально перенасыщенные стихи, живописные полотна или музыкальные произведения (я имею в виду, разумеется, так называемую серьезную музыку, а не легкую), — это все исключительно вредно. Мешает жить.
— Ну, скажешь же!
— И скажу! — возмутился Ворон. — Скажу раз и навсегда! Чтобы я больше этого не видел! И изволь слушаться! А если тебе так уж невмоготу, если тебя сжигает творческая лихорадка, пиши мемуары!
— Я еще не настолько стар, — сказал я недовольно.
— И тебе нечего вспомнить? — иронично вопросил Ворон и посмотрел на меня круглым и желтым глазом. Одним.
— Мне есть что вспомнить. Но мемуары я писать не буду. Это занятие старцев.
— Тогда веди дневник, — нахально посоветовал мне Ворон. — Чтобы в старости у тебя был материал для мемуаров. А пока, — он взлетел и сделал круг под потолком, — пока что я тебя оставляю. Мне нужно отдохнуть после ванны. Будь добр, проштудируй сто страниц вот этой книги, напиши мне короткий реферат по изученному тексту, и можешь гулять в свое удовольствие. Адью!
С этими словами он подхватил клювом листочек с моим первым стихотворением и вылетел из кабинета. После я узнал, что он тогда же сжег мое творение на газовой плите, и даже не дал никому с ним ознакомиться.
А я — вздохнув, я уселся за работу. Только не за ту, которую поручил мне Ворон. Я оставил "Волшебника Земноморья" на потом. А взялся я за эти вот записки, которые сейчас вы читаете.
Правда, написав первые строки, я задумался и некоторое время размышлял о Вороне, и его нетерпимом отношении к серьезному искусству. Не может такого быть, чтобы он говорил искренне. Скорее, я бы понял его отрицание легкого, развлекательного жанра, поскольку Ворон у нас был серьезной и вдумчивой личностью...
Но потом я понял — зная нашего премудрейшего, я уже не сомневался, что когда-то, давно, Ворон сам пытался заняться "стихоплетством", у него ничего не вышло, может быть, его даже подняли на смех, и теперь он отрицает право на существование для поэзии, а заодно уж и для живописи и музыки. Я думаю, что если бы магия не была так важна для нашего образа жизни, он бы ее отрицал, по той простой причине, что для него практическая магия невозможна.
Г Л А В А Т Р И Д Ц А Т Ь Ч Е Т В Е Р Т А Я, в к о т о р о й
В о р о н п е р е х о д и т в с я к и е г р а н и ц ы
Какой конь не оступается и какой клинок
когда-нибудь не отскочит?
Шехерезада
Наутро Лада отправилась в свой институт. Зачем — не знаю (она ведь написала заявление задним числом, и по логике вещей могла уже вволю бездельничать дома). Но на мой вопрос Лада не ответила, молча почесала мне шейку и умчалась.
Домовушка в своем ворчливом состоянии сварил нам пшено. И даже не сел с нами за стол завтракать, а занялся тестом, поставленным еще с вечера для нынешних пирогов. В его тихом бормотании себе под нос я различил некоторые выражения, которые позволили мне сделать вывод о причинах его дурного настроения. Домовушка опасался обнищания вследствие Ладиного хлебосольства, Ладиной же непредусмотрительности — потому как а как она семью будет кормить? — и опять-таки Ладиного намерения увеличить численность домочадцев на одну единицу. Правда, Лада обещала, что эта новая единица не будет прожорливой и не окажется хищником, но на самом деле кто может ручаться за последствия трансформации? Считаешь человека кроликом, а он оказывается львом. Думаешь, человек — орел, а он на проверку всего-то мокрая курица. И так далее.
Не могу сказать, что я совсем не разделял его опасений. Однако так мрачно на будущее я не смотрел. Я оптимист. В конце концов, как-нибудь все образуется. Живы будем — не умрем. Спереть кусок колбасы или котлету для себя и для других я всегда смогу. Если уж у нас не будет другого способа прокормиться. К тому же Ворон рассказывал мне, что у запасливого Домовушки многие километры полок в нашем безразмерном шкафу уставлены всяческими соленьями, вареньями, квашеньями и маринадами. И хоть соленым огурцом сыт не будешь, но (учитывая несколько мешков с мукой, крупами пшенной, гречневой и ячневой, а также кули с манкой и бочонки с сухарями) мы вполне безбедно могли просуществовать пару десятков лет, даже и не выходя из дому. Конечно, оставались еще внешние нужды. Как-то — оплата квартиры и коммунальных услуг, а также маленькие радости, ст*ящие, как правило, значительно дороже, чем необходимая для поддержания жизни пища. Однако же без маленьких радостей можно как-нибудь просуществовать, а на оплату квартиры и коммунальных услуг Лада сможет заработать хотя бы перепиской — она ведь неплохая, по ее словам, машинистка.
Глупую идею Лады поступить в университет я не рассматривал серьезно. Во-первых, потому, что у нее (Лады) все равно не хватит знаний, денег и связей. Во-вторых — и это немаловажно! — для учебы в высшем учебном заведении необходимы способности, терпение и прилежание на голову выше, чем те, которыми обладала Лада. Ну и опять же — у девиц ее возраста, кроме ветра в голове, еще и по семь пятниц на каждой неделе, а у нас на дворе был только март. До лета, когда пора будет думать о поступлении, Лада еще десять раз поменяет свое намерение.
Если уже не поменяла — иначе почему это она так упорно требовала форсировать наш поиск путей в далекое Там?
Как показало дальнейшее развитие событий я и в этот раз — как и почти всегда — оказался совершенно прав.
Лада вернулась с работы около полудня.
Она долго жала на кнопочку дверного звонка, потому что у Домовушки, не готовому к столь раннему ее возвращению, лапки были в тесте, а мы с Псом совершали свой полуденный моцион. Так что дверь пришлось открывать Жабу. Жаб же возился долго, подставляя себе скамеечку, с усилием проворачивая ключ в замке, поднимая щеколду и снимая цепочку. У Лады кончилось терпение, и тяжелый засов на двери она отодвинула сама, так что съездила Жабу по носу, к счастью, только слегка.
Жаб, конечно, обиделся.
Лада, конечно, извинилась.
Что удивительно — Лада Жаба поцеловала! В ушибленный нос! Поцеловала впервые за всю его бытность Жабом!
После чего Жаб немедленно простил Ладу и раздулся от гордости.
Это-то не странно, а странно то, что в результате своего раздувания Жаб взлетел и повис под потолком, как огромный воздушный шар буро-зеленого цвета.
Мы с Псом, вернувшись с прогулки (а вернулись мы с прогулки гораздо ранее намеченного срока, я — по причине дурной погоды и слякоти, Пес — учуявший возвращение Лады домой с самого дальнего конца двора), так вот, вернувшись с прогулки, мы застали такую сцену: Жаб висит в воздухе под потолком кухни и радостно булькает; Лада порхает над телефоном, болтая с кем-то, и взлетает над полом то на пять-семь, то на пятнадцать-двадцать сантиметров; Домовушка ожесточенно соскребает с лапок ошметки теста и ворчит себе под нос нечто нелицеприятное про непутевых девиц и про скудоумных жаб; Ворон же взирает на лежащие на столе разноцветные бумажки, и в желтых горящих глазах его полыхает самый настоящий ужас пополам с гневом.
А дверь, между прочим, нараспашку — заходи, кто хочешь, бери, что хочешь!...
Рыб, высунувшись из воды, обрисовал нам обстановку и застенчиво предположил, что у Лады, наверное, новый роман.
Ворон наконец обрел дар речи и сипло прокаркал:
— Лада! Что это такое? Что ты внесла в этот дом?
Лада Ворона не услышала.
Я прищурился нужным образом и обнаружил звуконепроницаемый магионный колокол, которым Лада отгородилась от остального пространства коридора.
Грешным делом я даже подумал, что Рыб, должно быть, прав в своем застенчивом предположении о новой влюбленности Лады — очень уж все шло по прежнему сценарию. Хотя джинсы и свитер, что были на Ладе надеты, не превратились еще в подвенечное платье, и розы в коридоре пока не цвели.
— Лада! — каркнул Ворон еще раз.
— Она тебя не слышит, — пояснил я, старательно устанавливая магионный щит вокруг нашей квартиры. Заодно я прикрыл магионным зонтиком свою голову — на всякий случай. К тому времени я уже многому научился в сфере обеспечения личной безопасности, а от Лады в ее взволнованном состоянии можно было ожидать чего угодно.
И тут произошло нечто неординарное.
Да что там неординарное!
Вопиющее!
Невозможное!
Выходящее за всякие рамки!
Ворон взлетел, пронесся гневной фурией (или эринией, я не очень силен в греческой и римской мифологии) под потолком коридора, проник сквозь звуконепроницаемый щит (который, конечно, был вполне проницаем для материальных тел, а не пропускал только волновые колебания), уселся Ладе на голову и клюнул ее в темечко.
Дальше произошло следующее (одновременно): Лада взвыла и приземлилась, а, точнее сказать, шмякнулась на пол, не устояла на ногах и припечаталась к полу своей пышной задницей, кровь из ее темечка хлынула ручьем, намочив ее прекрасные белокурые волосы, нынешним утром по причине стремительно надвигающейся весны распущенные, Ворон взлетел под потолок, Пес же, тоже взвыв, причем куда громче Лады, подпрыгнул и едва Ворона не проглотил, но не достал, и принялся прыгать снова и снова, отчего стены и пол в квартире задрожали, а в большой комнате прекрасная люстра богемского хрусталя, чудом уцелевшая во время нашествия змей (см. главу двадцать шестую), угрожающе звякнула всеми своими подвесками.
— Ты с ума сошел! — закричала Лада, бросая трубку на рычаг, хватаясь за голову, кривя губки и пуская слезу — все это тоже произошло одновременно. — Пес, прекрати! Ворон, ты мне за это заплатишь! Ты что, взбесился?
— Это ты взбесилась, вернее, сошла с ума! Что ты притащила в дом? Валютчица! Воровка! Фармазонщица!
Лада даже забыла плакать. Голубые глаза ее стали внезапно круглыми, как крыжовины. И, как крыжовины, зелеными.
