Даже при Петре победа в Северной Войне была в итоге куплена деньгами. Это был пожалуй первый случай в истории когда победитель — Россия — платила "побежденной" Швеции репарации и контрибуции.

Так что в сказки о традициях я не верю...

Закончив эту тираду, я понял что, продолжая в таком же духе, я вполне могу договориться и до 58-й статьи, подпункт 'антисоветская агитация и пропаганда', потому пошел искать командование и решать вопрос с отпуском. Интересно, что на фоне Указа о погонах информация о роспуске Коминтерна, опубликованная в 'подвале' третьей страницы того же номера 'Правды', прошла совершенно незамеченной, и комиссары даже не знали толком как ее разъяснять массам. Видать методички еще не получены.

Добиться аудиенции у командующего труда не составило. Моя просьба об отпуске на неделю с целью поездки к невесте встретила у Головко согласие с возражением одновременно:

— Коль врачи пишут что так надо, то, конечно же, отпуск на неделю дам, да что там на неделю, на две недели, не считая дороги, отпустить могу. Но вот как в Лондон тебе помочь добраться я не знаю ...

— Да причем тут Лондон, товарищ адмирал! Ну, хоть бы вы не повторяли эти нелепейшие слухи! — я возмутился, — Мне в Ростов надо, в тот, который в Ярославской области, а вовсе не Англию!

— А говорили... — командующий, удивленный не меньше меня, попробовал возразить.

— Да мало ли что там всякие дураки говорят! Вы-то зачем все эти слухи и глупости повторяете? Неужели мне и вам, как Майскому надо мордобоем пригрозить, чтобы сплетни не распускались?

— Майскому? Послу что ли? Ну ты даешь! — командующий развеселился, — Но вообще это правильно, это по-нашему! Хорошо, будет тебе отпуск на две недели, не считая дороги. И в Ростов добраться это вовсе не проблема. Через двое суток будешь в Москве, а там уже рукой подать.

Все необходимые документы были оформлены очень быстро — ну еще бы приказ самого командующего. И уже на следующий день вечером я сидел в купе поезда Мурманск— Москва.

В моем купе поезда собралась оригинальная компания: летчик, подполковник со следами ожогов на лице и руках и, что очень удивительно, знакомые мне конструкторы-корабелы Арвид Фишер и Николай Лебедев. Позже, когда мы познакомились, оказалось что летчик — это Борис Сафонов, едущий получать свою вторую Золотую Звезду за сорок сбитых фрицев. А Фишеру и Лебедеву организовали экскурсию для обмена передовым опытом по французским и английским кораблям, которые все еще ремонтируются в Мурманске и Молотовске после того знаменитого боя. Начали они в Молотовске с французских линкоров, которым досталось больше всего и где остались их коллеги, занимающиеся большими кораблями, а затем продолжили знакомиться с эсминцами в Мурманске. Так что поговорить в дороге у нас было о чем, и двое суток пролетели незаметно.

В Москве наши пути разошлись. Сафонов с Фишером и Лебедевым направились в свои наркоматы, а я за билетом до Ростова. Вопрос решился очень быстро — места в общих вагонах на короткие дистанции всегда находятся, если поезда вообще ходят. В Мурманске я как-то не задумывался о том, как работают пассажирские железнодорожные перевозки во время войны — проездные документы получил, и ладно. Только изучив расписания поездов на двух вокзалах — Ленинградском и Ярославском — я понял что пассажирские поезда безусловно ходят по расписанию, вот только самих поездов стало в разы меньше чем до войны. Мурманский поезд, например, ходит два раза в неделю. Электричек, на которых я ездил в 80-ые из Москвы в Ростов и Ярославль, нет, но к счастью проходящих поездов не так уж и мало, и поэтому вопрос с билетом в общем вагоне решился очень быстро.

Этот общий вагон почти ничем не отличался от таких же вагонов, в которых я немало поездил в студенческие времена. Разве что мужчины практически все были военными отпускниками, частью с еще не зажившими ранами, частью, как и я опирающиеся на трости или костыли. В дороге я размышлял где искать Варю — сейчас лето, в школе занятий нет, так что она должна быть дома. Вскоре я уже сходил с поезда в Ростове. Сошедший вместе со мной старший сержант-артиллерист, оказавшийся местным жителем, подсказал дорогу. Часть из которой мы прошли вместе, а потом он свернул к своему дому и махнув рукой вдоль улицы, сказа:

— Тебе туда, моряк, через два переулка свернешь вправо, и будет твоя улица.

Так и случилось. Оставшуюся часть пути я прошел очень быстро. Вот и нужная улица, а вон там должен быть и нужный дом.

Вот только дома нет. В конце улицы я увидел напугавшую меня апокалипсическую картину, и попадавшуюся мне ранее только на старых военных фотографиях — три обгорелых русских печи посреди пепелищ.

Два крайних пепелища в конце улицыуже успели густо зарасти сорняками, а на ближайшем ко мне, уже расчищенном от обгоревших обломков и бурьяна, бригада пожилых плотников сооружала новый сруб.

Что это за дьявольщина, Якорный Бабай задери? Я понимаю там, где в свое время снимали такие фото, была гитлеровская оккупация и проходил фронт. Но тут-то что случилось? Ни черта не понимаю. Ладно, спрошу у плотников, может они что-то знают.

— День добрый, — здороваюсь.

— И тебе добрый день, — ответил мне ближайший, и пожалуй самый старший плотник, — Ищешь кого, моряк?

— Да, тех кто вон в том, предпоследнем доме жил. И не могу понято, что тут произошло?

— Дык пожар был, давненько уже, еще в минулом годе, осенью. Хозяева кто спасся, а кто угорел. Вот хозяйка этого дома с дочкой спаслась, в госпитале она работает, а муж ейный на фронте. А про остальных не знаем. Но может в пачпортном столе что подскажут...

-Спасибо за подсказку. И Бог вам в помощь...

Я развернулся и пошел разыскивать РОВД или тут городское, а не районное отделение? Ладно, найдем власти, разберемся. Ростов он хоть и зовется Великим, но все же маленький город. И все необходимое — и милиция, и паспортный стол — действительно нашлось быстро.

Хозяйка паспортного стола, разбитная пышнотелая бабенка из тех о которых говорят , как и кровь с молоком так и кровь с коньяком, причем последнего было явно больше, громко ругалась с сержантом, по поводу плохо заполненных бланков для прописки. Поначалу я не вмешивался в эту перебранку — мало ли там что — и решил подождать. Канцеляристка во весь голос отчитывала сержанта за корявый почерк и в итоге ляпнула:

— Жаль, что тебя вообще фрицы не убили, возись тут теперь с твоими каракулями!

А вот этого я уже не выдержал — вот же стерва какая. Вытащив из кармана свой трофейный 'вальтер', я подошел к спорящим поближе и рявкнул:

— Отставить! Смирно! — от чего они оба вздрогнули, а сержант действительно вытянулся во фрунт, и немного тише добавил, — Вольно, товарищ сержант. А вы, гражданка, пожалев о том, что фашисты не убили советского воина, вы только что совершили преступление предусмотренное статьёй 58, 'антисоветская агитация и пропаганда', а это ВСМЗ, в военное время, так что...

Для убедительности я помахал пистолетом перед ее носом. Гражданка тут же побледнела и стала белее стен.

— Товарищ капитан первого ранга, разрешите обратиться, — четко по уставу спросил меня сержант, вновь вытянувшись.

— Вольно товарищ сержант, обращайтесь.

— Товарищ капитан первого ранга, вы не думайте, Верка она не шпион какой. Ну то есть гражданка Вера Сазонова, она это не со зла сказала. Нет, вернее со зла, но дело не в немцах, будь они трижды неладны со своим фюрером. Дело в нас с ней. Мы ведь еще со школы знакомы. И Верка на меня уже давно злится за то, что я не на ней женился, а на Маше. Вот ее уже сколько лет и корежит когда меня видит, хоть сама давно замуж вышла, а все равно не хочет она меня вновь дома прописывать. Демобилизовали меня по ранению....Я из-за нее уже третий раз прихожу, но вы не подумайте ничего такого, товарищ капитан, — скороговоркой зачастил сержант.

А я не сразу обратил внимания на его правую руку, в которой он продолжал держать эти злосчастные бланки — покалеченную и обожженную, с деформированными не сгибающимися пальцами.

— Так... понятно..., третий раз говорите? Да это еще и саботаж... — я повернулся к вредной ревнующей паспортистке, побледневшей еще больше, хотя казалось что больше уже некуда. Мдаа... вот ведь ситуация дурацкая, баба просто глупости несет от ревности. Так что спустим дело на тормозах, благо оно еще и не началось.

— Вот что гражданка Сазонова. Вы сейчас же, немедля возьмете все эти злосчастные бланки, формы и прочие нужные документы и быстро, под диктовку товарища сержанта все ему заполните и оформите здесь и сейчас, при мне. И мы забудем этот инцидент.

— Да, конечно, я сейчас же все сделаю, — вспарила духом ударница бюрократического труда, поняв что самое страшное откладывается или вообще отменяется, — А вам что-то надо, товарищ военный моряк?

До сих пор я не обращал на нее особого внимания, и потому не заметил сразу одну маленькую вещицу — у гражданки Веры Сазоновой на шее весел медальон моей Вари. Меня как вновь по голове шанадарахнули. То, что это именно Варин медальон у меня нет никаких сомнений. В мире всего два таких, один у меня, а второй я подарил Варе, когда мы расстались. Мастер грек сделал их по моему эскизу — в виде букета роз, стебли которых, переплетаясь, образуют буквы 'С' и 'В' И мастер обещал не повторять этот дизайн. Блин, он же копейки стоит, этот медальон, в нем же серебра всего на рубль. Я не шучу, материалом для обоих медальонов послужили два серебряных рубля времен НЭПа, ну плюс работа конечно. Вероятность того что грек соврал и сделал еще несколько точно таких же и один из них попал в Ростов, за тысячи миль от Николаева отрицательная. Мда, и вряд ли Варя так нуждалась в деньгах, что продала его. Скорее всего, ее ограбили и убили, а весь этот пожар устроили, чтобы скрыть убийства...

— Так что вам надо, товарищ моряк? — вновь спросила Вера.

— Да, сейчас... А, вот, — и я достал из внутреннего кармана кителя Варино письмо, и показал его паспортистке, — Я разыскиваю гражданку Варвару Глухову проживавшую по этому адресу...

— Сейчас посмотрю... — и мельком взглянув на конверт, Вера ушла за стеллажи с папками и карточками. Вернувшись через пару минут, она грустно сказала.

— Увы, ничем не могу помочь. Они уже нигде не проживают. Угорели прошлой осенью на пожаре, мне очень жаль. Их тогда несколько человек погибло, пятеро кажется. Большой пожар был, три дома сгорело. Осень сухая была, но морозная, и с печью у них что-то тогда случилось, вот и занялось среди ночи... Их и хоронить-то некому было, сердешных, так за казенный кошт... так вот...

— Понятно, — я услышал то, что в глубине души подозревал уже давно и во что отказывался поверить. И чтобы перевести тему и кое-что уточнить, сказал:

— Красивый у вас медальон...

— Да, это мне муж подарил недавно...

— Берегите его, он, наверное, очень ценен. Но не буду вас больше отвлекать, оформляйте прописку товарищу сержанту.

Через четверть часа все бюрократические заморочки с пропиской закончились, и мы вышли на улицу.

— Павел Степанович, — имя сержанта я запомнил, когда работница бюрократического фронта заполняла формы, повторяя все написанное вслух, — Вы не подскажете, где найти кладбище?

— Идемте, я покажу дорогу. Вы мне помогли с этой стервой сладить, так что и я вам хоть в этой малости помогу.

— Спасибо. Да, кстати, вы сказали, что она замужем. А кто у нее муж? — была у меня мысль найти этого мужика и порасспросить с пристрастием. Хотя он может быть и не причем — просто купил понравившуюся вещь в подарок жене.

— Дык милиции он служит, причем не малая шишка у нас в городе...

Все стало ясно. Оборотни в погонах уже есть. Вернее они были еще задолго до того, как погоны появились. Можно конечно найти этого мента, и даже расспросить толком и шлепнуть, коль это действительно он виновен. А если не он? И если я его шлепну, то что мне потом делать? Куда потом податься? Или оставить это дело профессионалам? Только не местным, а областным или еще лучше столичным?

Вот такие вот мысли терзали мою душу всю дорогу.

— Ну вот мы и пришли, — сказал Павел Степанович, когда кладбище стало уже видно в конце улицы. — Тут вы уже сами. А я пойду домой. До свидания.

— Спасибо. И не поминайте лихом.

Кладбище, как это часто бывает, разрасталось вокруг церкви, действующей как ни странно. Так что я сразу направился в церковь. Службы в это час не было, но церковный сторож, кряжистый бородатый мужик неопределенного возраста, колол дрова возле сторожки.

— Бог в помощь, — я поздоровался.

— И вам того же, — ответил бородач, отвлекаясь от своей работы, — Что привело тебя сюда, моряче?

— Могилу одну ищу... Варвара Глухова... Она в прошлом году, в октябре, на пожаре погибла. Может быть вы знаете где искать ее могилу?

— Да, помню я эту трагедию... Идемте, покажу где, — и воткнув топор в колоду, бородач направился к дальней окраине кладбища.

— Вот эта могилка,— вскоре мы пришли.

На полностью заросшем бурьяном холмике еще стояла фанерная табличка с почти стертой надписью, на которой я с трудом разобрал имя 'Варвара'.

— А можно ли плиту поставить каменную? Вместо этой таблички?

— Большую?

-Нет, но именно каменную, чтоб надолго. И надпись на ней высечь 'Варечка Глухова. Люблю и помню. 1941'. Вряд ли я смогу приезжать сюда часто чтобы приглядывать за могилой.

— Хммм... Понимаю... Война... А пожалуй что и можно. Идемте до церкви. Там кажись есть подходящие каменюки.

— Да, вот, пожалуй, этот подойдет.

Через пару часов нехитрая надпись была готова и мы в четыре руки поставили эту плиту на могиле, которую я расчистил от бурьяна. Расплатившись, я вернулся к могиле и просидел возле нее всю короткую летнюю ночь, практически полностью отключившись от окружающей действительности.

Но тяжкие думы о том ' И какого Якорного Бабая я предложил Варе уехать? Осталась бы в Николаеве, была бы живой. Я сам во всем виноват, идиот.' — терзали мою душу постоянно. В общем, хреново мне было, очень хреново. Это если выражаться коротко и политкорректно. А если не корректно, то вообще....

А утром вернулся на вокзал и на первом же поезде приехал в Москву. Приведя себя в порядок, т.е. побрившись и вычистив ботинки, я решил вопрос с обратным билетом, правда в этот раз добираться придется на перекладных, прямой поезд ушел еще вчера вечером. Ну да ладно...

Затем я отправился в Прокуратуру СССР, а оттуда на Лубянку, где оставил два одинаковых заявления или если хотите доноса, о том, что случилось, и что я слышал в Ростове. Шанс, что дело будет расследовано, мизерный, но все же, все же... На душе хоть и по прежнему было отвратительно, но кошки скребли чуток полегче, если можно так сказать.