— Ну, ладно, ладно, успокойся, вот отвар, пей мелкими глоточками. Замнём насчёт тебя. Вот тот же Инти всех в разврате переплюнул, опозорив сотни женщин. И ничего ему никто за это не сделал! А ещё говорят, будто перед судом у нас все равны... Нет, есть неподсудные, как в Европе дворяне...
— Всё это клевета...
— Ладно, допустим, клевета. Но почему про это столько говорят и пишут? Не могли же они это за несколько дней выдумать?
— Не могли. Они лишь напечатали в наших газетах то, что выдумали клеветники до этого.
— Послушай, но ведь так лгать невозможно. Разве можно на пустом месте обвинить человека в таком? Ну, может, жертвами Инти были не сотни женщин, а десятки, или даже единицы, но что это меняет? Да и о том, что его ведомство временами хватало невинных, и раньше поговаривали.
— А раньше ты... верил в это?
— Верил. Ну, сам посуди: ни для кого не секрет, что среди тех, кого его ведомство обвиняло, были люди образованные, даже амаута. Ну вот я не верю, что они могли быть преступниками. Не верю, и всё! Не верю, чтобы лекарь мог отравить своего пациента, как бы плохо он к нему не относился. Вот я инков не люблю, но всё равно сделаю всё, чтобы ты на ноги встал. А ведь Инти как своего поста добился? Обвинил в отравлении своего предшественника, тот, мол, через личного лекаря отравил его отца... Ну а мне сдаётся, что всё это выдумка, просто Инти от Колючей Ягоды избавиться надо было. Хотя тот тоже был не воплощением невинности, но Инти — это вообще не человек, а злой дух.
— Скажи, а тот человек, который у вас главный, он тоже... он про инков также думает?
— Не знаю. Вроде бы нет. Я познакомился с ним только вчера.
— Вот как?
— Да, и знаю я про него немногое. Называет он себя Саири, говорит, что служил в торговом представительстве, живёт в Куско, выезжал по делам за границу, думал вернуться домой, а тут переворот... И теперь не уверен, что его дом и родня в Куско не пострадала. Что у него в Куско была родня, думаю, не врёт, я его насчёт этого за язык не тянул, какой ему смысл выдумывать? Да только что-то не договаривает.... Жена и дочь у него, девочка лет десяти... Да тоже какие-то странные. Девочка дикая, мало с кем разговаривает, а жена вся в застарелых ожогах. Якобы обгорела при пожаре. Вроде кем ей ещё быть, кроме как женой, любовницу такую точно никто бы держать не стал, да только что-то его люди не договаривают, и как-то на этот счёт двусмысленно улыбаются. А ещё говорят, что среди этих торговых агентов чуть ли не каждый второй заодно и разведчиком был.
— А что с ним связался, если не доверяешь?
— А потому что у меня выбора нет. Из родного селения бежать пришлось, а как дальше быть — не знаю. А всё из-за вас, инков! Ведь, согласись, если бы вы в Куско не роскошествовали и Асеро с бабами бы не безобразничал, разве вас возмущённый народ сверг бы? Ладно, носящим льяуту поделом досталось, но из-за вас честные люди пострадали. Вот мой сват, хоть и был инкой, а деликатесы лишь по праздникам ел. Но, тем не менее, когда в нашу деревню нагрянули враги, то к кому они в первую очередь вломились? К нему. И убили. И сына его, который за отца вступился, тоже убили. Моя дочь успела удрать через заднюю дверь, а то ведь и её хотели... Прибежала ко мне, рассказал всё, ну и пришлось бежать надо подальше отсюда, пока и за нами не пришли. Так что нет у меня теперь ни дома, ни места, — лекарь вздохнул. — Ну и вот, бежал я с дочерью и встретил по дороге этого самого Саири. И для нас обоих встреча оказалась очень кстати. Он тут замок это брать собрался штурмом и рассчитывал, что будут раненые. А я, поняв, что теперь разбой, похоже, будет по всей стране, решил, что вдвоём с беззащитной дочерью всё равно далеко не уеду. Ладно, хватит тебе на сегодня слушать. Тебе лучше поспать, если можешь.
— Хорошо, я и в самом деле лучше вздремну. Только вот... надеюсь, для меня найдётся какая-нибудь одежда, чтобы я мог встать и облегчиться?
— Вставать тебе пока нельзя. Для этой цели я подставлю тебе специальный сосуд.
— Но я стесняюсь... — впрочем, даже попытка сесть не удалась, голова закружилась, и Асеро пришлось подчиниться.
— Странно, что стесняешься. А разве, когда ты во дворце жил, тебя слуги не одевали, не умывали и всё такое прочее?
— Нет, никогда. Разве я малое дитя и не способен о себе позаботиться сам?
— А дворцовый этикет? И на что тебе были тогда твои многочисленные жёны?
— Я же говорю, что у меня была всего одна жена, и других женщин, кроме неё, я не знал.
— Ну, зачем ты так врать-то? Не бывает у высших инков меньше десяти жён. Или ты думаешь, что если я буду знать про твою распутную жизнь, то не вылечу? Как раз наоборот, могут быть проблемы, если врать будешь.
— Я не лгу... я готов чем угодно поклясться, только вот не знаю, чем... теперь, когда у меня всё отняли. Всё — здоровье, близких, даже честь мою... Я, правда, ещё жив, но много ли значит жизнь в позоре? Так что нечем мне клясться... на слово поверь, что я не злодей, не развратник, и свою жалкую участь ничем не заслужил.
— Верю, верю, — сказал торопливо лекарь и, забрав банку с мочой, торопливо заправил его одеяло. Впрочем, по его интонации Асеро догадался, что тот просто не настроен сейчас спорить, — а теперь спи! Когда проснёшься, сможешь поговорить с самим Саири.
Асеро на некоторое время задремал, и ему даже снилось что-то из прошлой жизни, когда никаких англичан в Тавантисуйю ещё не было и о грядущей катастрофе никто не подозревал. Когда он открыл глаза, он некоторое время не мог понять, сон это или уже явь, так как рядом с его постелью сидел Инти. Или он уже был на том свете? Но даже если так, стоит ли печалиться? Его опозоренная жизнь была не так уж дорога ему, а в другом мире его ждут все те, с кем его успела разлучить смерть...
— Инти, брат! Как хорошо, что ты здесь...
— Тихо! Не называй меня этим именем. Для всех здесь я Саири, а Инти формально мёртв.
— Так значит ты... как же ты выжил?
— Обыкновенно. Я уехал по делу, оставив в замке своего двойника. Его убили, а я жив. Конечно, я не рассчитывал на такой исход, думал, вернусь, мы поменяемся ролями, но уж как вышло... А мне пока лучше формально побыть мёртвым, чтобы враги меня не ловили. Так что для всех я торговец Саири, недавно вернувшийся из деловой поездки за границу.
— Мог бы предупредить, что уезжал. А то я от беспокойства о твоём здоровье с ума сходил и не понимал, отчего это мне тебя посетить нельзя.
— Боялся, что Луна разболтает.
— А семья у тебя откуда? Тоже для маскировки?
— Не совсем. Но это долгая история, а ты ещё слаб. Есть хочешь? Одними травами на воде сыт не будешь.
— Да, хочу. Меня в плену вообще не кормили.
— Сейчас я тебя мясным отваром с кусочками лепёшки накормлю. Лекарь сказал, что моча у тебя на вкус нормальная, внутренних кровотечений быть не должно. Так что жить будешь.
— Да, я как раз хотел про лекаря сказать... он инков почему-то не любит. Его послушать, так на нас клейма ставить негде. Ты не боишься, что...
— Нет, не боюсь. Да, он против инков предубеждён, но среди амаута это бывает. Я уверен, что сумею переубедить его со временем. Главное, что он честен.
— Он знает, что я инка, понял по ушам...
— Да, уши это, конечно, проблема. Как мудр был мой отец, отговоривший меня в своё время от этой процедуры! Имени твоего лекарь ведь не знает?
— Не знает. Я решил не говорить.
— И правильно.
— А когда вы брали замок, вы много людей потеряли?
— Ни одного. Англичане оставили его без боя. У них ведь очень мало людей, потому сделав там всё, что они хотели, они его оставили.
— Инти, как ты думаешь, что нам делать дальше?
— Тебе — прежде всего, поправиться. А потом уж как-нибудь найдём способ выкурить чужеземцев из страны. Новая власть мало кому по нраву.
— Инти, ты понимаешь, что я опозорен. Меня нагим провели по Куско, по дороге глумились надо мной, и не нашлось никого, кто бы... кто бы попытался меня спасти. Да этой негодяй ещё и оболгал меня, сказав, что я обесчестил его сестру. Я не понимаю, отчего так? Ведь я старался быть хорошим государем, улучшал жизнь подданных как мог... Да, они поверили клевете, но почему так легко? Ведь обычно, услышав дурное о близком и любимом человеке, люди стараются до последнего не верить в ужасное, отмахиваются от него любым способом. Если бы, например, я услышал о тебе дурное, я бы тут же отверг это с негодованием, а они поверили... Значит, я их чем-то раньше обидел? Но чем? Прививками? Но я же постарался объяснить, что это для их же блага...
— Успокойся. Подробности потом обсудим, но сдаётся мне, что не в твоих действиях дело. Конечно, мы допустили ошибку, пустив наших врагов внутрь страны. Да, мы понимаем, что решения принимали все носящие льяуту, а не ты единолично, но среди простого народа многие воспринимают все решения как твои. Если в стране оказались англичане — значит, по их мнению, лично тебе этого хотелось, хотя мы-то знаем, как всё обстояло на самом деле...
После этого началось кормление. Асеро чувствовал, что у него прорезался аппетит, а значит, его тело борется за жизнь.
— Но почему за меня никто не вступился? Чем я их обидел так сильно? Этот вопрос жжёт меня похуже огня...
— Да не надо думать, что раз не заступились — значит, обидел. Тут дело в другом: все привыкли, что ты под охраной и за твою безопасность есть кому отвечать. Скорее всего, многим из тех, кто видел тебя избитым, было тебя искренне жаль, но ни у кого не нашлось решимости кинуться на негодяев. Ведь в одиночку их не одолеешь... Хотя... подозреваю, что многим будет удобно уже в оправдание себе и своему бездействию поверить в ту клевету, которую про тебя распространяют. Чтобы отделаться от долга, который велит мстить... Все ведь понимают, что эти мерзавцы не столько тебя лично ногами пинали, сколько топтали всё то, что воплощает Тавантисуйю. Когда Манко на цепь сажали — было то же самое... Значит, у простых людей теперь выбор: или предать своё прошлое, отречься от него, или мстить. Чем больше обнаглеют чужеземцы — тем больше будет мстителей. Так что мужайся.
— Что наши люди будут мстить врагам, я не сомневаюсь. Боюсь я другого — бесчестья, павшего на моё имя. Потерять льяуту, потерять близких... это всё ещё можно пережить. Но как жить без чести? Если меня считают мерзавцем и насильником, то как мне... ведь меня же отвергнут честные люди.
— В крайнем случае, возможно жить под чужим именем. Асеро, я ведь тоже в этом смысле обесчещен. Но, конечно, я тоже должен искать имя способ отмыть своё имя, без этого ничего не организовать. Впрочем, скоро художества новой власти будут столь очевидны, что станет ясно, что нас оклеветали. Во-всяком случае, люди будут готовы это услышать. Доносить-то придётся всё равно самим... Ладно, тебе ещё что-нибудь нужно? Есть, пить, или наоборот... Время от времени к тебе заходить будут, проверять, что да как... Жаль, не могу с тобой подольше посидеть. Надо поскорее собраться, и завтра тебя на нашу базу понесём.
Но Асеро было ничего не надо. Заснуть снова не получалось. Асеро стал думать, вспоминая свою прошедшую жизнь.
Но всё-таки, почему так всё вышло? Сколько не проклинай предателей и собственную наивную близорукость, всё равно оставался неумолимый вопрос: раз случилось то, что случилось, значит, именно он где-то совершил ошибку. Когда и где? Что было не так в Тавантисуйю, если столько людей предпочло власть иностранных господ? Об этом предстояло подумать, тем более что лежать ему ещё много дней, а значит, только думать и оставалось.
А может, вообще не стоило ему нарушать волю своего покойного отца, ехать в Куско и получать образование, которое неумолимо вело его на слишком опасную высоту? Ведь, противясь дальнейшему образованию сына, отец поступал так не по слепоте и невежеству, а руководствуясь определённой логикой.
Асеро хорошо помнил, что незадолго до оспы, так неожиданно оборвавшую жизнь его отца и сделавшую самого Асеро сиротой, отец, чиня старые сапоги, объяснял ему, почему учиться дальше не следует:
— Вот я сапожник. И как бы ни повернулась жизнь, я всегда знаю, что смогу прокормить себя и свою семью честным трудом, так как людям всегда нужна обувь, босиком они ходить не будут. Значит, мой труд всегда будет нужен людям, и меня всегда будут уважать. А если ты будешь учиться дальше, то ты уже сапожником не станешь, понимаешь?
— Понимаю.
— Понимаешь, да не совсем, — сказал отец, забивая гвоздь. — Вот станешь ты, к примеру, военачальником. Это значит, что чуть разразись где-нибудь на границах нашего государства война, тебя пошлют туда. Хочешь — не хочешь, а ты обязан. А значит, иди и воюй. Хочется тебе быть убитым или искалеченным?
— Но ведь если война, то солдат тоже посылают на неё.
— Ну не всех. Ведь солдатом ты только пять лет пробудешь, а если выучишься на командира, то обязан быть готовым отправиться на войну до самой дряхлой старости. А на войне ты не просто будешь чужие приказы выполнять, а сам принимать решения. А это значит, ты можешь ошибиться. И результатом твоей ошибки будут человеческие жизни. А как ты потом будешь жить и знать, что из-за тебя погибли люди? А если ошибка будет очень серьёзная, тебя могут сослать на рудники и даже казнить. А главное, что ты можешь оказаться опозорен. А нет беды страшнее этой и для тебя, и для твоей семьи. В гражданском управлении то же самое. Ошибки стоят если не чужих жизней, то чужого благополучия. Да и жизнь беспокойная, всё здоровье растеряешь. Уж как я не хотел старейшиной становится, но выдвинули, не отвертишься. До сих пор иногда жалею. Но выше точно не полезу, ищите других дураков.
— Я хотел бы стать амаута, отец. Что в этом плохого?
— А у них тоже между собой разборки и изрядный гадюшник. Понимаешь, когда крестьяне и рыбаки трудятся, они друг другу не мешают, а амаута вечно друг в друге соперников видят. "Ты не прав", "Нет, это ты не прав". А все споры выеденного яйца порой не стоят. Нет, средство жить в мире со всеми, жить, не зная страха и стыда, только одно — не лезть слишком высоко. Знай сверчок свой шесток. Не лезь наверх, не женись на слишком красивой женщине, и не будешь знать по жизни больших проблем. И не будешь знать угрызений совести.
— Я вот одного не понимаю, отец, — сказал тогда юный Асеро. — Для нашего блага необходимо, чтобы нами правили хорошие люди. Но если все хорошие люди будут избегать власти и ответственности, то наверху окажутся плохие, которые потом всем могут сделать очень плохо. Разве это не так, отец?
— Ну, я не говорю, что все моему совету следовать должны. Видно, есть люди умные, талантливые, которым управлять на роду написано. Но ты у меня разве потомок Солнца? Нет, ты сын сапожника, и тебе лучше всего быть сапожником. Тем более что руки у тебя ловки, и ремеслу ты уже почти выучился. Вот что, сынок, я же тебе добра хочу. Занимать чужое место также опасно, как садиться на чужую лошадь. Ведь она в любой момент тебя сбросить может, и окажешься у неё под копытами... Так что ни к чему тебе лезть наверх или жениться на принцессе.