Настроение Лады было пасмурным, приближающимся к штормовому. Молнии она пока не метала, и гром в ее голосе пока что не гремел, но и то, и другое ждали своего часа в непосредственной близости. Во всяком случае, в воздухе явственно чувствовался запах озона. Даже Лёня это заметила.
— Форточки закрыты, а такой свежий воздух у тебя в комнате! — удивленно сказала она. — И пахнет чем-то... Чем-то свежим. Огурцом, что ли?...
Молодой человек, бывший возлюбленный Лады, нынешний ухажер Лёни, тоже не был весел или оживлен. Может быть, это было его нормальное состояние, не знаю. Говорил он мало. Впрочем, говорить много в его ситуации означало бы перебивать девушку. Может, он просто был вежлив?
В отличие от разговора Лёни, его речь производила неприятное впечатление. Во-первых, голос у него был довольно противный — высоковатый для мужчины, я бы сказал. Кроме того, он слишком тщательно выговаривал некоторые буквы — например, букву "ч" в слове "что". А в-третьих, он постоянно цитировал классиков, и в этом я усмотрел некоторую претенциозность и дурной вкус. Хотя, если совсем честно и положа руку на сердце, я был настроен против него еще до того, как увидел, до того даже, как узнал о его существовании. Что делать! Ревность!
Для сведения я приведу вам небольшой отрывок их застольной беседы. Всю беседу приводить не имеет смысла, потому что это была бессодержательная болтовня, в основном, Лёнина.
— Как сказал поэт, красна изба не углами, красна пирогами... — это, разумеется, молодой человек, протягивая свою тарелку Ладе, нарезавшей пирог.
Лада (иронично приподняв бровки):
— Да? А я думала, это пословица.
— Конечно, пословица! — Лёня говорит с набитым ртом, уже успев попробовать по кусочку от каждого пирога, и положив себе добавки.
— Вдовы Клико или Моэта... Лёша, твой стакан!... — это молодой человек разливает шампанское. — Налейте полнее бокалы, и выпьем, друзья, за любовь! — молодой человек пытается петь. Плохо.
— Лучше не за любовь. Лучше за дружбу, — кривится Лада. Если бы не предгрозовое состояние ее души, она бы сейчас расплакалась.
— За дружбу старую — до дна, за дружбу прежних дней!... — декламирует молодой человек и демонстративно осушает стакан.
Лада молча пьет.
Лёня пьет не молча. Я не привожу здесь ее высказываний. В основном это бессодержательные эмоциональные ойканья и аханья по поводу того, что пироги очень вкусны, и что всего так много, и что она, Лёня, сегодня обожрется, а также мурлыканье чуть ли не по поводу каждого отправляемого в рот куска. Мурлыканье это двух вариантов — либо что очень вкусно, либо что она, Лёня, сейчас лопнет. Иногда она отзывается на поданную молодым человеком реплику, но чаще пропускает реплики эти мимо ушей.
Молодой человек, как мне кажется, хмурится все-таки неспроста. По-моему, он сравнивает своих девушек, бывшую и нынешнюю, и вывод его, по-моему, не в пользу нынешней. И правда, только совершенный идиот мог бы предпочесть красавице и умнице Ладе эту смешную болтливую дурочку, к тому же еще и дурнушку. Хотя — любовь зла!...
Мне в конце концов надоело.
Я в кошки не нанимался!
И я спрыгнул с острых Лёниных коленок и отправился в кухню.
У двери в комнату (со стороны коридора) лежал и вздыхал Пес.
Я тряхнул стариной и спросил его на кошачьем языке:
— Ну, и как тебе?
— Хуже некуда, — буркнул мне Пес, разумеется, по-собачьи. И довольно громко. — Что будет с этой девицей?
— Вот и меня это тоже интересует, — сказал я. — Кстати — знаешь ли, что я с ней знаком?
Я коротко изложил Псу историю своего с Лёней знакомства. Пес повздыхал, покивал лобастой своей головой. А потом совершенно спокойно объявил:
— Я ее тоже знаю. Она вместе с Ладой в школе училась. В десятом классе.
— А этот что, тоже с ними учился? — сердито спросил я. Я разозлился на Ладу — когда я докладывал об обстоятельствах своего пребывания в сапожной мастерской, Лада и словом не обмолвилась, что знакома с этой самой. С Лёней.
— Нет, этот — нет, — сказал Пес и снова вздохнул. И добавил: — Мне он не нравится.
Последнюю фразу он произнес виноватым тоном, даже слегка поскуливая.
— Да кому он может нравиться! — возмутился я. На кошачьем эта фраза прозвучала излишне эмоционально.
— Ладе! — рявкнул Пес. Тоже чересчур эмоционально, по-моему.
Лада из комнаты крикнула нам:
— А ну тихо там!
Я понизил голос:
— Уже не нравится, как я понимаю. Временное помутнение разума прошло, и Лада вновь трезво оценивает ситуацию. В данный момент она явно скучает. А также сосредотачивается. Готовится к работе.
Из кухни тараканом примчался Домовушка. В отличие от нас, трансформированных, и от Ворона, птицы по происхождению магической, Домовушка в тараканьей своей ипостаси лишен способности к членораздельной речи, а тараканьего ни я, ни Пес не понимаем. Поэтому общаться он может с нами только когда перекинется в лохматого и волосатого гуманоида. Человеческую речь в тараканьем своем обличье он понимает, а вот кошачье-собачью — вряд ли. На всякий случай я муркнул:
— Рано еще, еще не время...
Но был прерван истерическим девичьим визгом. И визжали, между прочим, обе дамы — и Лада, и Лёня.
Я ворвался в комнату, но Пес, уж не знаю, как — он ведь такой неповоротливый по сравнению со мной! — опередил меня. Наверное, потому что его обожаемой Ладе угрожала какая-то опасность.
Поэтому я успел увидеть только его толстый белый хвост, а потом по комнате закружился пушистый комок, сшибая мебель, комкая ковер и создавая прочие неудобства для зрителей. Одной из составляющих этого комка был Пес — время от времени я мог различить некоторые члены его большого и пушистого тела: хвост, спину, лапы, лязгающие в воздухе челюсти. А вот вторым компонентом было нечто зубастое, а кроме этого было ничего не разобрать.
Лада, опомнившись, заверещала:
— Нет, Пес, нет, не смей!... Ты ж его убьешь!... Кот, скажи ему!...
— Что я могу ему сказать! — огрызнулся я. Разумеется, человеческим голосом. — Он меня не услышит!
После чего Лёня хлопнулась в обморок. Самым натуральным образом.
Никогда прежде я не видел обмороков. То есть я читал в книгах, что дамы или барышни, случается, теряют сознание, валятся без чувств, падают в обморок в минуты душевных переживаний, или от неожиданности, или еще по какой причине. Но чтобы на моих глазах человек вдруг позеленел и упал — на ровном, или почти ровном, месте, — такого не бывало. И я растерялся.
Я растерялся, не зная, за что хвататься и кого спасать: Ладу, вспрыгнувшую на тахту и пронзительно верещавшую, Лёню, валяющуюся на ковре и бывшую бледно-зеленого, как молодая травка, цвета, или Пса, вступившего в единоборство с неведомым врагом, или неведомого врага, с которым дрался наш славный Пес, стремительный и смертоносный.
Растерянность — эта черта мне обыкновенно не присуща. Скажу без хвастовства: я редко бываю растерян или сбит с толку. Когда я не знаю, как поступить в том или ином случае, я спокойно отхожу в сторонку и предоставляю решать проблему кому-нибудь другому. И не принимаю обвинений в безответственности. Я не безответственен. Я — разумен.
Но в ту минуту, когда судьбы будущего, образно выражаясь, были у меня в лапах — потому что в случае гибели кого-нибудь, все равно кого, Лада теряла свои наследственные права, а мы все почти теряли надежду вернуть себе человеческий облик, — в ту минуту, повторяю, я растерялся. Я чувствовал, что самоустраниться не имею права, потому как они тут поубивают друг друга, или сами помрут, беспомощные; а положиться, переложить решение ну совершенно не на кого!
Однако — опять же без хвастовства, просто констатируя факт, — в растерянности я пребывал недолго. Ровно столько, сколько нужно коту, чтобы вспрыгнуть на спинку кресла, выгнуть спину дугой, поставить трубой распушенный хвост и издать протяжный (и, если честно, испуганный) вопль. Минуту, не более.
По истечении минуты я вспомнил, что я все-таки — мужчина, хоть и кот, и что под моей мягкой и пушистой шкуркой бьется отважное сердце. И я взял себя в руки, то есть в лапы, принял достойную позу: спина ровная, хвост параллельно полу, слегка подрагивает, когти спрятаны, усы топорщатся, голос не дрожит, — и рявкнул:
— Слушай мою команду, Пес! Смирно!
Он не услышал. Или услышал, но отпустил своего неведомого врага лишь на мгновение, а потом они опять сцепились, и продолжали кататься по ковру. Разве что направление движения их изменилось — теперь их несло не от стенки к стенке, а от окна к двери.
Я и тут не растерялся — я быстро открыл дверь пошире, они выкатились в коридор, я выскочил за ними и захлопнул дверь за собой. Теперь Лада должна была опомниться. А когда она опомнится, она поможет своей гостье прийти в чувство. У меня же теперь была другая задача, или, вернее, две задачи: спасти жизнь Пса и не дать ему совершить смертоубийство. Как видите, задачи почти взаимоисключающие.
Эти двое катались теперь по коридору. Домовушка, все еще тараканом, уворачивался с их пути, и никак не мог увернуться окончательно. Час от часу не легче — теперь Домовушке грозила опасность быть раздавленным, и опасность весьма серьезная. Рискуя собственной шкурой, я ринулся наперерез рычащему клубку сплетенных "как пара змей", обнявшихся "крепче двух друзей" тел, молниеносно и нежно подхватил мечущегося таракана в зубы и отпрыгнул в кухню. Там я уронил Домовушку, на лету перекинувшегося в гуманоида.
А клубок тел, со всего маху ударившись о входную дверь, распался на составляющие. Составляющие сидели и смотрели друг на друга несколько помутневшими взорами — они были в легком нокауте. Одной из составляющих был, конечно, наш Пес, в весьма потрепанном состоянии, и морда его покрыта была кровавой пеной. А вот вторая составляющая...
О второй составляющей надо поговорить особо.
Это была белая крыса, крыса-альбинос, с красными глазами, с розовым носом и розовым длинным голым хвостом. Уменьшить бы ее раз в пять, и получилась бы обыкновенная белая крыса. Крупная. Таких держат в школьных живых уголках, а некоторые любители даже заводят таких дома в качестве pets. Но в пятикратном увеличении это был монстр, и Пес, разглядев, наконец, с кем он так отважно сражался, помотал головой и даже слегка попятился, заскулив несколько истерически.
Крыса тоже была потрепана, и одна ее передняя лапа была прокушена и висела плетью. Но глаза горели жаждой крови, зубы скалились в кровожадной гримасе, видно было, что еще чуть-чуть — и она, отдышавшись, снова ринется в бой, и бой этот закончится только со смертью одного из его участников. Чего допустить было ну никак нельзя.
К счастью я наконец вспомнил о своих способностях мага, пусть начинающего, но с большим потенциалом (что отмечала даже сама Лада). Я быстро сплел сетку из магионов, невидимую для обычного глаза, но, тем не менее, непроницаемую даже для воздуха, и набросил эту сетку на крысу. Крыса, отдышавшись, ринулась в бой, запуталась в сетке и упала. Я покрепче затянул узел.
К сожалению, маг я все-таки только начинающий, поэтому простенькое заклятие обездвиживания или еще какое-эдакое, для меня недоступно. Я еще не умею работать с живыми объектами. Разумеется, за исключением устройства обычных кошачьих пакостей. Но у крыс, как и у мышей, на таковые врожденный иммунитет. Все же сетка не позволяла крысе в течение какого-то времени проявлять свою агрессивность, и даже не очень позволяла дышать, так что у меня появилось некоторое время для принятия радикальных мер.
— Домовушка, — крикнул я, — у нас есть клетка? Или что-то вроде клетки, достаточно прочное? Или даже непрочное, а я укреплю, пока Лада не очухается и не поможет...
Домовушка согласно кивнул и кинулся в бабушкину комнату. В шкаф.
Вернулся он мгновенно, правда, с грохотом и звоном — что он там уронил, я пока не стал разбираться, — и тащил в лапках вполне приемлемую проволочную клетку размером метр на метр, и метра полтора в высоту.
— Вместится ли? — озабоченно спросил он. — Таковое чудище-то?
— Влезет, — буркнул я, — укоротим, если что.
Крыса влезла в клетку еле-еле, хвост пришлось пропустить сквозь прутья. Я наложил на проволоку укрепляющее заклинание, надеясь, что ничего не перепутал, и убрал магионную сетку. Крыса вздохнула и начала ругаться неприличными словами. Судя по голосу, это был Крыс — бывший возлюбленный Лады.
— Да, — сказал я, — хомячок. Свинка морская. Грызун. Уж лучше он бы оказался бобром.
Тут только мы смогли перевести дух, и тут только обнаружили еще одного нашего домочадца в состоянии плачевном, приближающемся к трагическому.
На полу при последнем издыхании лежал расплющенный Жаб. Любопытство погубило его — как я узнал после, он спрыгнул с подоконника, где ему было велено сидеть тихо, как мышке, и отправился в коридор, посмотреть, что происходит, и почему это Лада визжит так громко. В коридор он попал как раз в тот момент, когда из комнаты вылетели сцепившиеся в клубок Пес и Крыс. И не успел отскочить.
Его подмяли, более того — его включили в состав клубка, и некоторое время он болтался между Псом и Крысом, и кто-то из них отхватил ему лапу, лапа валялась тут же, на полу, почти ничего общего не имеющая с конечностью земноводного, в раздавленном, расплющенном состоянии.
Но о том, что случилось с Жабом, я узнал много позже. В тот момент надо было принимать меры.
Вот когда я благословил судьбу, опрокинувшую в тот злополучный день на голову Жаба целый ушат неприятностей! Если бы не это, если бы мы в тот день не производили уже одну реанимацию этого злополучного существа, я не выслушал бы лекцию Лады о живомертвой воде и, вместо оказания помощи, вполне мог бы уморить Жаба окончательно!
А так — так я помчался в ванную, вспоминая по пути все, что говорила Лада о концентрации положительных и отрицательных магионов, необходимой для оказания помощи существу в раздавленном состоянии. Я открутил краны, поставил верньеры аппарата в нужное положение и включил аппарат на полную мощность. Домовушка принес в лапках Жаба, вернее, то, что от него осталось. И лапку тоже.
— Лапку-то, лапку, — бормотал он, не утирая с мохнатых щечек крупные слезы, — прирастить надобно бы... Как же, однолапому-то...
— Потом, — процедил я сквозь зубы, — потом... Лада. А то лапа будет приращена к трупу, а покойнику все равно, с тремя он лапами или с четырьмя...
Честно говоря, я боялся, что пока я буду обрабатывать лапу, Жаб сдохнет. И мне казалось, что конечности земноводных со временем регенерируют даже и без применения живомертвой воды. Сами по себе.
Мы положили Жаба в ванну. Самостоятельно плавать он не мог, и Домовушка взялся поддерживать его, отослав меня в коридор:
— А то там мышка этот клетушку-то того... Измочалит.
Такая опасность действительно существовала. Не переставая ругаться, Крыс грыз проволоку, а зубы у него были острые.
— Ну, ты, прекрати, — сказал я. — Будешь вести себя примерно — выпустим из клетки. Тебе теперь с нами жить, в твоих же интересах наладить добрые отношения со всеми нами...
