Наверное, он плакал один всё-таки недолго, потому что МакГиллаври пришёл сразу после того, как Вадим убежал с завтрака. Пришёл и сел рядом на кровать. Но Вадим и теперь не переставал плакать — не переставал, пока не кончились слёзы. Тогда он тяжело сел и, вздрагивая, хмуро посмотрел на шотландца, спросил хрипло, пропадающим от рыданий голосом:

— Как... это делают?

— В комнату пускают газ, — ответил тот. Вадим в ужасе огляделся:

— Прямо... в комнату?! — он затравленным быстрым взглядом окинул ставшие уже привычными стены и без наигрыша обхватил себя за плечи, подумав о смерти, которую они, оказывается, таили. МакГиллаври кивнул:

— Об этом не предупреждают. Но он догадывался. Ведь шестнадцать ему исполнилось три дня назад... Газ убивает мгновенно, за долю секунды. Он просто не проснулся.

— Думаете... он спал?

— В эту ночь — да. Перед этим он двое суток почти не смыкал глаз.

Вадим не выдержал — всхлипнул опять. Снова спросил:

— А кто это... делает?

— Воспитатель, — коротко ответил МакГиллаври.

Мальчишка поглядел на него с ужасом:

— Значит... со мной это сделаете... если что... вы?!

МакГиллаври чуть наклонил голову.

— Хорошо, — вдруг сказал Вадим. И почувствовал, что ему правда стало легче. — А что такое... — он напрягся, вспоминая: — Что такое "квис кустодиет ипсос кустодес"?

— "Кто будет сторожить сторожей", — перевёл МакГиллаври. — Это по-латыни.

— А вы знаете латынь?

— Нет. Просто запомнил много латинских изречений, когда занимался медициной.

Вадим задумчиво кивнул, потом спросил:

— А тут ведь нет дворян?

Вадим не знал, почему он так думает. Но был уверен, что — да. Нет. МакГиллаври кивнул.

— Потому что они... ну, они не совершают преступлений? — продолжал допытываться Вадим.

— В целом — да, — согласился МакГиллаври. — Но дело даже не в этом. Если такое происходит... а это всё-таки бывает, хотя и очень, очень редко... так вот, их судят не так, как нас.

Вадим почувствовал озноб. Ему хотелось спросить — "а как?", но он боялся услышать ответ.

Ответ, который он хорошо знал.

И вместо вопроса он тихо произнёс:

— Я... я готов. Готов сказать — почему...

МакГиллаври внимательно и молча смотрел на Вадима. И тот, не давясь словами и не пряча глаз, пояснил тихо и безжалостно:

— Они все крали, потому что хотели есть и не смогли справиться с собой. Это слабость. А я крал, потому что мне это нравилось. И я не пытался с собой справиться. Хотя я знал, что делаю то, что делать нельзя. И это — подлость. Они — слабовольные. А я — настоящий преступник.

МакГиллаври неожиданно спросил:

— А ты вообще был когда-нибудь на грузопоезде? Я вот не был, даже в видео как-то не присматривался. Если был — расскажи, как там?

Вадим заколебался. 210-й... Мейра о'Тул ждал его в саду. Но...

— Да, был пару раз, — небрежно начал он...

* * *

То, что проводится голосование, от них не скрывали. (1.)

1.Имеется в виду голосование 22-го года Первой Галактической Войны. В те дни оттеснённые фактически в границы Солнечной Системы, потерявшие 9/10 военного флота и почти всю армию, люди приготовились к обороне на пороге родного дома. На планете Сельговия Чужие заложили огромные склады и собирали десантную армию, угрожая Земле оккупацией. Впрочем, "почётная" капитуляция тоже была предложена. Она означала превращение Земли в вассала врага, отказ от самостоятельного развития и выдачу множества заложников.

Истощённая, полуголодная, уже целое поколение живущая в бешеном, тяжёлом ритме военного завода и армейского лагеря Земля затихла. Большой Круг объявил землянам условия, на которых будет заключён предложенный мир и предложил альтернативу — собрать все силы, поставить под ружьё пятнадцатилетних, призвать добровольцами женщин и тех, кому исполнилось тринадцать, отказаться от нормальных условий жизни окончательно — и захватом Сельговии с её глобальными запасами выиграть время, чтобы ещё раз попытаться переломить ход войны. Вопрос — "похабный мир" или "тотальная война" — был поставлен на Голосование Человечества.

Огромное большинство людей приняли решение о тотальной войне. Меньше чем через три года Земля одержала полную победу.

Правда, никто из обезличек в нём участие принимать не имел права — по сути, их не существовало как личностей, какой с них спрос? Они были сейчас словно на крохотном бесплодном островке, который со всех сторон равнодушно и мощно обтекает могучая река — охраняя и не интересуясь. И эта река была не Гьёлль.

Земля проигрывала войну, и это было ясно уже не меньше двух лет. Проигрывала просто потому, что силы, сплотившиеся против неё, были чудовищно больше. И медленно отползали, истекая кровью, по-прежнему несокрушимые фронты, и, заставляя врага десятикратно платить за каждый шаг, гибли могучие, блистательные флоты, и поток известий о смертях ширился и ширился, заливая планету, Систему и то немногое, что осталось у Земли за её пределами.

В одиннадцати днях броска от Земли, на Сельговии, Чужие накапливали десантную армию. Они тоже устали, они истощили свои силы — и Земле был предложен мир. Мир под угрозой атаки этой армии — последней атаки — и, конечно же, на условиях Альянса.

Земля сохраняла контроль лишь над пределами Солнечной Системы. Возвращала всех пленных и выдавала всех беженцев других рас. Уничтожался весь уцелевший военный флот кроме сторожевых кораблей. Все космические перевозки для нужд Земли вне пределов Солнечной Системы переходили к Чужим. Армия распускалась, Земле позволялось сохранить лишь небольшие силы внутренней безопасности с лёгкой техникой и стрелковым оружием. Наблюдатели Чужих получали контроль над производством.

И — десять миллионов заложников-землян, взятых по выбору Чужих, размещались на планетах Альянса.

Условия мира были оглашены для всех землян. Условия мира — после почти двадцати двух лет тяжелейшей, кровавой войны.

Ни Императоры, ни даже Большой Круг Объединённой Земли не могли взять на себя тяжесть такого решения о будущем. Они могли лишь доверить решение — всем людям. И приготовить пистолеты, чтобы, если Земля решит принять условия Чужих — всем уйти из жизни, как должно поступить тем, чья политика привела целую расу к гибельному позору.

Пистолеты не понадобились.

Люди Земли отказались быть рабами. Они сказали своё слово — и слово это было "война!"...

...Мальчишки видели передачу из зала Военного Комитета — её включили сразу, как только стали ясны результаты голосования. Генерал-полковник ОВС Земли и глава Военного Совета Большого Круга Столпников, гневной хищной птицей нависнув над столом в свете факелов, почти кричит:

— Хотите ли вы капитуляции?!?!?!

И в ответ ему — почти волчий вой среди метания знамён, света и теней:

— Нет... нет, никогда!!!

— Тогда — тотальная война!!! — и Столпников вскидывает руки, и пламя факелов мечется огненными крыльями...

— Да... да, война!!! — ответный рёв, слитный и мощный.

— Мы поставим на карту все! Если мы возьмём Сельговию, то запасов, накопленных Чужими для десантных армий, нам хватит на год войны — и жизни! За этот год мы восстановим и нарастим силы! Мы ударим снова и снова! Мы будем бить — пока не победим или не погибнем все до единого!!!

...Мальчишки молча смотрели, как широкоплечий подросток, одетый в мундир Селенжинского Императорского Лицея, войдя в зал чеканным шагом, отсалютовал Большому Кругу. Это был сын Столпникова, четырнадцатилетний Юрий.

Мальчишки молча слушали, как отец обрекает сына на смерть. И слушали то, как Юрий говорит — ровно, спокойно:

— Я бы только хотел просить присутствующих последовать примеру моего отца. Тех, у кого есть сыновья подходящего возраста...

...А тут, на Меркурии, полторы с лишним сотни мальчишек стояли полукругом, задрав головы на большой экран.

Они смотрели и слушали...

...призвать пятнадцатилетних и разрешить вступать добровольцами в армию тринадцатилетним...

...разрешить вступление в действующую армию женщинам...

...отменить не только отпуска, но и выходные, и праздники, снова увеличить рабочий день — уже до двенадцати часов...

...на треть сократить пайки, ввести трудовую повинность для десятилетних и вернуть на работу пенсионеров; персональные пенсии придётся урезать до минимума...

...остановить практически все гражданское транспортное сообщение...

...сократить подачу энергии... Подача тепла и света снова будет сокращена, а она и так на пределе...

...в результате не десять миллионов окажутся в рабстве — а умрут в боях десятки миллионов...

...разрешить вступать добровольцами в армию тринадцатилетним...

А они — эти мальчишки — были для Земли никто. И потому им не грозила смерть. Родина — Родина отвергала их в смерти.

И это было мучительно. Это было ужасно — такое право жить...

...Вадим думал не о себе. Не так уж часто за этот год он думал — не о себе. И впервые — обо всех людях сразу. В один миг.

Это были страшные мысли. Мысли, в которых Чужие врывались на улицу родного города, и деревья вдоль Улицы Фонарщиков в предсмертной живой муке тянули из огня вздрагивающие распяленные ветви. И рушились знакомые дома, и полыхал летний театр на маленькой площади... и уже не было больше мамы — совсем, нигде!.. и Женька, Женька отстреливался, безнадёжно, бессмысленно отстреливался с другими ребятами из школьного бункера (без него! Без Вадьки Гриднева! За что?! За что ему это спасение?!) — а потом жуткий, всепожирающий огонь охватывал и бункер, и ребят... и сбившихся в углу малышей, немногих успевших добраться до призрачного "спасения", до последнего истово верящих в то, что старшие — обязательно защитят...

— Нет! — вырвалось у Вадима. В этом выкрике не было страха — были гнев и протест. Привычные для увидевшего несправедливость земного мальчишки гнев и протест.

На него оглянулись. И во взглядах — почти во всех — он увидел понимание.

...разрешить вступать добровольцами в армию тринадцатилетним...

Теперь важно было лишь одно — согласится ли их принять Земля. Хотя бы чтобы они могли умереть за неё, раз не смогли — жить по-людски.

— Я пойду, — сказал 210-й. 200-й спросил негромко:

— Думаешь, спишут срок?

— Дурак, — спокойно ответил 210-й. 200-й промолчал.

— Ладно, чего тогда ждём-то тут? — буркнул 220-й — Пошли. Ясно же, что надо идти. А то сидим тут... крупу переводим.

И они ушли. Ушли молча, ушли почти все, ни разу не оглянувшись на крошечную кучку оставшихся.

Вадим так и не узнал никогда, что решение о его освобождении через контрольные десять дней уже лежало на компьютере колонии.

Впрочем — если бы он это и знал, что бы изменилось? Ничего...

...Подобных встреч не предусматривалось. Вообще. Но ни охрана у шлюза, ни секретарь в приёмной даже не подумали останавливать полторы сотни ребят, молчаливой, впервые за много-много месяцев для каждого из них сплочённой, единой кучкой, целеустремлённо шедших по Важному Делу.

Может быть, первому на самом деле Важному в их жизни Делу — после того, которое привело каждого из них сюда...

...Действительный статский советник по Министерству Внутренних Дел Парчинетти сидел за столом, сплетя под подбородком загорелые навечно въевшимся "космическим" загаром длинные пальцы. Прямо перед ним лежала использованная "сигналка" — и директор колонии не сразу поднял глаза, хотя в кабинет молча, тихо и настойчиво лезли новые и новые мальчишки. Директор посмотрел на них, лишь когда вошедших первыми притиснуло к столу.

Вадим был среди этих. И потом долго вспоминал тёмно-карие с золотистым ободком внутри глаза итальянца. Парчинетти был уже немолод даже по нынешним меркам — наверное, у него даже правнуки есть. А дети? Погибли? А внуки? Сейчас он проголосовал за их смерть?

Кого он видел перед собой сейчас?! Трусливых бегунков, спрятавшихся за свои преступления?

"Отпустите нас на фронт," — хотел попросить Вадим. Именно попросить. Но не успел ничего сказать — его опередил 210-й. Он горячо начал по-ирландски, мотнул головой, перешёл на английский...

— Мы знаем, что у нас нет никаких прав. Мы и не собираемся о них говорить. Но мы просим. Понимаете — просим, чтобы нам разрешили... разрешили быть... как... чтобы мы — с Землёй... за Землю... — 210-й засбивался, пряча глаза, захлебнулся отчаяньем и прошептал в конце, прежде чем умолкнуть совсем: — Пожалуйста... мы — умоляем...

Парчинетти молчал, глядя на забивших его кабинет и теснившихся в приёмной мальчишек — разных и в чём-то очень одинаковых. Они все молчали тоже.

Молчали и ждали.

ВАДИМ ГРИДНЕВ, 14 ЛЕТ.

22 г. Первой Галактической Войны.

Планета Сельговия.

Четыре скиуттских паровика горели уступчатым рядом — так, как шли в последний, тоже неудавшийся, отчаянный прорыв. Тут и там на дороге были разбросаны трупы самих скиуттов. Кто-то, раненый, тяжело шевелился, и чей-то тихий монотонный вой почти не был слышен за треском и хрустом громадного пожара — пожара, от которого по улице дул ветер.

Мёртвые земляне лежали ближе — ровным рядом там, где сорвалась последняя атака, только убитые, раненых втащили в укрепление, уложили на дно наспех выбитой, неровной, но глубокой траншеи. И ещё с десяток трупов — дальше, словно бы указывая чёткий путь для единственно возможного направления атаки.

Но туда нельзя было пройти. Наспех возведённая и прочная баррикада преграждала путь, и над нею то и дело начинало бушевать пламя — скиутты выпускали заряды огнемётов, как бы напоминая, что они тут и что они не отступили и отступать не собираются. Тут и там около баррикады валялись изуродованные куски сбитых скиуттами инженерных ракет, лохмотья коптеров, остовы трёх танкеток — и почти рядом с ней лежал на спине, далеко отбросив руку с пистолетом, полуобгорелый труп лейтенанта Бергсена, командира второго взвода первой роты. Он добрался дальше всех и попал под огнемёт уже почти у цели. Увидев, что упал горящий лейтенант, двое бойцов рванулись было на помощь — на верную смерть... но он, корчась в огне, прокричал: "Tillbaka, d"rar!" (1.) — и стремительно выстрелил себе в рот из пистолета...

1.Назад, дурачьё! (швед.)

Умирающий рыцарь шагает вперёд

Из упавшего тела —

Умирающий рыцарь смеётся...

Раненый скиутт снова завыл, и торчащие из-под панцырного наголовника острые чёрные уши большого овчара, которого обнимал, прижимая к себе, сидящий в траншее мальчишка со значками команды К-9 (1.) на рукаве, задёргались, большой пёс заскулил непонимающе и сочувственно. Мальчишка шмыгнул носом, поцеловал в морду своего пса и упрямо-умоляюще сказал стоявшему рядом майору Бражнину:

1.Команда К-9 — корпус егерей, работавших со служебными собаками. Собаки находили самое широкое применение в боевых действиях, от охраны лагерей до вот таких эпизодов, подобных описанному ниже.

— Лучше я сам. Сам, ладно?