Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

И по сравнению с военачальником в его центре это было абсолютно ничем.

Тамарис склонил голову.

— Мой повелитель Фулгрим.

Огромная фигура в броне поднялась с трона, суставы силовой брони издавали самые тихие шипения, переливающиеся пурпурные мантии вздымались в воздухе.

— Мардук Тамарис. — Идеальные губы произнесли имя с бесконечной тщательностью, смакуя форму и интонацию каждого слога. — Изысканный Клинок, тебя называют, не так ли? Сними шлем. Я хотел бы увидеть лицо человека, который считает себя достойным такого титула.

Тамарис отпустил уплотнения горловины своей брони и снял золотой шлем с тяжелым пурпурным плюмажем с головы. Запах — нет, вкус — комнаты нахлынул на него, пьянящая смесь первых летних фруктов с последними весенними цветами, густая, тяжелая и опьяняющая. Его собственное отражение уставилось на него с сияющего нагрудника примарха — узкие темные глаза на гладком золотисто-смуглом лице, уложенные назад черные волосы были подходящим украшением для ястребиного профиля.

— Вино для моего гостя. — Фулгрим махнул рукой, и андрогинный юноша в прозрачной фиолетовой мантии шагнул вперёд, неся на серебряном подносе кувшин с вином.

Тамарис взял предложенный кубок — он заметил, что он был размером точно под его закованную в перчатку руку — и поднял его в формальном тосте.

— Смерть врагам Третьего, мой повелитель.

Фулгрим рассмеялся, но в его голосе слышались нотки, способные разрезать керамит.

— Какую храбрость ты заявляешь. Какую жажду резни. Но соответствует ли твоё мастерство твоим амбициям, Тамарис Изысканный Клинок, или ты человек одних лишь слов?

— Мои деяния говорят сами за себя. — Тамарис прикоснулся кубком к губам. Вино было сладким и пьянящим, обещая мягкое забвение, которое он не мог себе позволить. — Именно я осквернил святилище в Убежище Аврелии, перебил Сестёр и сокрушил веру молящихся. Моя рука разрушила Стеклянные Башни Ксантины. Я убил Неправедную Леди Таракса. Если эти деяния не демонстрируют моё мастерство, то всё, что тебе нужно сделать, — это снова послать меня в бой, и я докажу это вне всяких сомнений.

Глаза Фулгрима сузились под его изысканно очерченными бровями.

— Мастерство, это у тебя есть. Но меня интересует не столько мастерство, сколько совершенство, и его ты мне ещё не показал. Но идём. — Он протянул руку в величественном жесте, охватывающем кубок, вино и самого Тамариса. — Пей. Разве вино не изысканно?

На этот раз у него не было иного выбора, кроме как осушить кубок. Первый вкус был медово-сладким, но чем больше он пил, тем более приторным и приторным оно становилось.

— Изысканно, действительно, мой повелитель, — ответил Тамарис.

— Наполни его кубок снова, — приказал Фулгрим. Его серв дотянулся и дополнил кубок фиолетовой жидкостью из кувшина, затем отступил, чтобы стоять в тишине со своими собратьями. — Что ж, тогда, — продолжил примарх. — Насколько я слышал, ты человек умный. Должны быть у тебя какие-то мысли о том, почему я призвал тебя в своё присутствие.

Тамарис отпил из наполненного кубка, больше чтобы выиграть время для размышлений, чем из-за реального аппетита к жидкости. Голос Фулгрима принял игривую ноту, но под его кажущимся добродушием таилась опасная сущность. Один неверный шаг — и лёд на поверхности треснет, погрузив Тамариса в ледяные воды внизу.

— Я предположил, что ты хотел поговорить со всеми своими капитанами, мой повелитель. — Он поднял кубок, намеренно зеркально отражая позу самого Лучезарного Повелителя. — Но мой долг — повиноваться, а не строить догадки.

Что-то смягчилось — нет, не смягчилось, а именно согрелось — в улыбке Фулгрима. Очередной глубокий раскатистый смех разнёсся по комнате.

— Будучи бессмертным, у меня нет времени тратить его на пустую болтовню с недостойными. Те, кто удостоен моего присутствия, избраны за их ценность. За их потенциал.

— Мне приятно слышать, что вы так говорите обо мне, повелитель.

— Как и мне было приятно, когда мой собственный отец призвал меня в свою компанию и доверился. — Огромная золотая фигура отступила назад и села на трон, одна рука небрежно брошена на подлокотник, одна нога развалилась на противоположной стороне.

Величественный. Не было другого слова для него — примарх был образом совершенства, могучего короля, вызванного из вневременной легенды.

Фулгрим широким жестом обвёл комнату, словно желая охватить их обоих в невидимом периметре.

— Мне небезынтересно, что ты командуешь избранным и тщательно подобранным отрядом. Как они называются?

— Перфектус, мой повелитель.

Сияющая улыбка расширилась.

— Перфектус. Твоё избранное братство, малочисленное, но тем более могущественное. Я тоже сторонился бесчисленных Легионов, дарованных моим братьям, выбирая вместо этого только лучших из воинов в число своих генетических сыновей. Дети Императора. Любимые сыновья моего отца.

— И я удостоен чести числиться среди них.

Фулгрим отмёл это заявление, словно его истинность была настолько очевидна, что не заслуживала внимания.

— Меня печалит то, что стало с человечеством. Мечта об империи моего отца была ущербна, построена на рухнувших основаниях. Перейди она в мои руки, когда его не стало, она, возможно, ещё могла бы стать великой, но мои братья никогда не видели моего видения. Они никогда по-настоящему не понимали, даже Робаут. — Он с сожалением покачал головой. — И теперь вот это. Мой отец, гниющий манекен, прикованный к трону-тюрьме. Мои братья, не довольствующиеся саботажем мечты моего отца, но искажающие её, порабощающие её своими собственными низменными и извращёнными идеологиями — великое низвергнуто, мечта о совершенстве осквернена.

Фулгрим выпрямил плечи, мерцающая серицина его плаща окутывала его сиянием.

— Но я переделаю Империум по своему образу и подобию. Когда я воссяду на Золотой Трон в славе, всё будет приведено к ещё большему совершенству, чем когда-либо прежде. Те граждане, которые трудятся во тьме, будут выведены к новому и трансцендентному свету, те, чьи уши были наполнены ложью, получат откровение истины — что их Бог-Император мёртв, но его сын и истинный наследник ходит среди них, вернувшийся и сияющий, и они преклонят колени и будут поклоняться, увидев истинное лицо своего бога!

Голос Фулгрима был подобен грому, эхом отражаясь так, словно он сидел в гораздо меньшем пространстве, чем изысканная палата. Позолоченный кувшин упал на землю, и серв, нёсший его, рухнул рядом с ним в состоянии глубочайшего самопонижения, кровь сочилась из его глаз и ушей, смешиваясь с пролитым вином.

Потребовалось долгое мгновение, чтобы эхо затихло в тишине, и ещё одно, прежде чем примарх продолжил.

— Чёртовы Чёрные Храмовники заявили права на Горнило для себя. — Губы Фулгрима изогнулись в усмешке. — Последователи глупца Сигизмунда. Как будто его наследие достойно подражания. Один из них претендует на титул чемпиона моего отца. — Он разжал руку и позволил позолоченному кубку небрежно упасть на землю, затем протянул руку, чтобы взять подбородок Тамариса прохладными, сухими кончиками пальцев, приподняв его так, чтобы глаза легионера встретились с фиолетовым взглядом Фулгрима.

— Принеси мне его голову, Тамарис Клинков, и я осыплю тебя почестями, о которых ты даже не мечтал.

Тамарис попытался кивнуть, но хватка на его челюсти держала его крепко.

— Это будет сделано, мой повелитель.

— О, я не сомневаюсь. — Рука Фулгрима разжалась, и он отвернулся. — Остаётся увидеть, сделано ли это будет тобой.

________________________________________

Иоганнес Беренгар из Святого Братства Чёрных Храмовников, Помазанный Чемпион Самого Бога-Императора, избранный владелец священного Чёрного Меча, вышел из горящего завода на звуки стрельбы, доносившиеся из города за его пределами. Сон о священной войне — тот же самый сон, который приходил каждую ночь с момента его вознесения — цеплялся за него, праведный гнев, наполнявший его душу, был окрашен... чем? Это чувство было невозможно описать — конечно, не сомнение в своих собственных способностях или в невыразимом плане Бога-Императора. Оно лежало где-то между разочарованием и беспокойством, ощущением, что истина его судьбы ещё не была ему открыта, беспокойством, что он может не оправдать высочайшую честь, которая была ему оказана.

Само Горнило было частью проблемы, он знал. Когда ему впервые пришло видение, он представлял, что сражается с врагами веры — Нерождёнными, вызванными из Имматериума с намерением утащить праведных с собой в проклятие, архиеретиками и Космодесантниками-предателями, даже с огромными и могущественными ксеносами из бездонного пространства между звёздами. Горнило было благочестивым и процветающим, это было правдой, и потеря его прометиевой десятины была бы неудобством для сектора, если бы он пал, но это вряд ли было полем битвы, где решилась бы судьба Империума.

Беренгар ускорил шаг, игнорируя голоса своих братьев по битве в микро-бусине своего шлема, покидая их боевую линию и направляясь к обещанию одинокого боя. Может быть, здесь всё же был какой-то воин-еретик, достойный его мастерства? Выкорчевать гнездо ереси, пустившее корни среди рабочих на прометиевом заводе, было делом и доблестным, и необходимым, но беспокойство терзало его душу. Его братья были более чем способны уничтожить остатки культа внутри, а также тотемы их богохульного поклонения.

Неужели Бог-Император избрал его для больших деяний, чем это?

Цитадель была городом, построенным концентрическими кругами, от высоких черных гранитных стен, удерживающих пилоны купола, до дворца в его центре, который имел меньшую стену собственного. Нижние уровни города были провинцией неквалифицированных рабочих и чернорабочих заводов, многоплановым лабиринтом аллей, мостов, переходов и труб. Жизнь здесь была тяжёлой, у него не было в этом сомнений, но Бог-Император вознаградит страдания благочестивых, точно так же, как Он накажет тех, кто позволил нужде привести их к злу.

"Бог-Император, направь меня, чтобы я мог понять Твой божественный план".

Ещё один выстрел эхом разнёсся по аллее, на этот раз за ним последовал раскатистый насмешливый смех. Он двинулся на звук, его сапоги в броне раскалывали феррокрит при каждом ударе, следуя по аллее к открытой площадке между рядами огромных заводских резервуаров. На дисплее его шлема проявились очертания двух групп людей — полдюжины на коленях, со связанными за спиной руками, и вдвое больше собравшихся вокруг них в грубом периметре.

— Отрекитесь от трупного бога! — завопила женщина, когда одну из стоящих на коленях фигур потащили вперёд. — Скажите это — нет никакой Имперской Истины! Отрекитесь от вашего ложного бога и живите!

Он был достаточно близко, чтобы теперь видеть разворачивающуюся кровавую сцену без помощи сенсоров своего шлема, достаточно близко, чтобы видеть свет, играющий на ножах и топорах, ухмыляющиеся лица, измазанные пурпурной краской. Один еретик схватил стоящего на коленях мужчину за волосы и откинул его голову назад, в то время как второй подошёл и одним движением перерезал ему горло. Кровь хлынула из открытой раны, когда мужчина упал вперёд, и еретики обратили своё внимание на следующего в очереди.

— Почему ваш трупный бог не спасает вас? Разве вы не молились? Разве вы не благочестивы?

Беренгар наслушался достаточно. Один заряд болтера заставил замолчать насмешки женщины, разбрызганные остатки её черепа и мозга окатили её спутников кровью. Мгновение никто не двигался, культисты и их жертвы были скованы вместе собственным изумлением. Затем радостный крик поднялся из кучки верующих.

— Он ответил на наши молитвы! Бог-Император спас нас!

Беренгар обнажил Чёрный Меч и бросился в атаку. Добрых тридцать фунтов почерневшего от огня адамантия лежали в его хватке, словно весили не больше пергамента, синее сияние вспыхнуло у рукояти и распространилось по лезвию, пока мир не воспламенился святым, очищающим светом. Паралич культистов прошёл, и внезапно воздух наполнился дробью выстрелов, пули и лазерные лучи рикошетили от его брони. Что они могли видеть сквозь тьму? Возвышающегося воина со светящимися глазными линзами и пылающим мечом, гневного ангела Бога-Императора, пришедшего наказать их за их грехи?

— Хвала Богу-Императору! — закричал кто-то.

— Я — меч Бога-Императора. — Беренгар позволил своему голосу прогреметь через лауд-спикеры шлема. — Я — Его воин, Его Чемпион и Его палач. И не будет спасения от Его суда.

— Убейте его! — завопил культист, его голос был высоким от паники. — Прикончите его!

Очередной залп пуль усеял камни вокруг него, другие так же безвредно скользнули по его броне, как град.

Три неряшливые фигуры бросились к нему, сжимая пистолеты и тесаки. Он подумал о том, чтобы потратить ещё один драгоценный заряд болтера, но пустая трата показалась ему богохульной, и вместо этого он встретил их атаку широким, размашистым ударом Чёрного Меча. Его блистательный золотой свет осветил глаза, кривой нос с россыпью веснушек, выступающие передние зубы, торчащие между влажными алыми губами. Беренгар сделал полшага вперёд, позволив инерции клинка увлечь его вес за собой, скручивая плечи так, что разворачивающиеся ленты фасций, обвивавших его мускулатуру, могли щёлкнуть последним футом дуги с невозможной скоростью.

Глаза еретика расширились в долю секунды, прежде чем меч снёс голову с его плеч, затем вырезал сквозь бритую голову его товарища и в шею коренастой женщины рядом с ним. Она закричала, тонким, пустым звуком, похожим на крик полураздавленной зверюшки, попавшей в челюсти хищника, и Беренгар выдернул клинок, поворачивая его так, что разорванная рана на её шее раскрылась ещё шире. Кровь хлынула по её грязной чернорабочей робе, когда она упала, всё ещё крича, на землю.

Один удар.

Три трупа.

Район вокруг него оживал, фигуры в той же грязной одежде рабочих появлялись из темноты и бежали к нему с пистолетами, кухонными ножами, тесаками и пожарными топорами наготове.

Они не представляли никакой угрозы.

— Глупцы! — прорычал Беренгар достаточно громко, чтобы металлические стойки ближайшего завода задрожали, шагнул вперёд и срубил ещё одного из сброда, бежавшего к нему. — Неверные предатели!

Тесак скользнул по его броне. Он посмотрел вниз на лицо, измазанное фиолетовой краской, и ударил рукоятью Чёрного Меча в нос, смяв череп мужчины с лица до затылка. Они столпились вокруг него плотно — десять, дюжина, больше, цепляясь за него, как вши, и добиваясь столь же малого.

— Свободу Горнилу! — закричал еретик, и другие подхватили идиотский рефрен, даже когда Беренгар их срубал.

Граната звякнула по феррокриту, крошечный красный диодик мигал на её поверхности, и прежде чем Беренгар успел среагировать, она взорвалась блистательной вишнёво-красной вспышкой, швыряя остро заточенные стрелки во всех направлениях, но едва поцарапав его броню. Взрыв, казалось, привёл толпу в неистовство. Ещё один диверсант выбежал вперёд, примитивную палку с взрывчаткой, занесённую для броска сверху вниз, на него. Он уничтожил её руку и подорвал взрывчатку одним патроном болтера, вторичная детонация поглотила её в яростной вспышке оранжевого пламени.