Тиберий

Процессия спустилась с Квиринала, пересекла Субуру и вышла на Форум. Тысячи римлян запрудили площадь от базилики Эмилия до храма Кастора. Сенаторы стояли в первых рядах, за ними всадники, за ними плебс. Все молчали. Погребальное ложе установили вертикально у Ростр, чтобы Нерон в последний раз выслушал римский народ. Актеры в масках предков расселись на курульных креслах, расставленных полукругом. Тиберий поднялся на Ростры.

Он был рослым для своего возраста, но трибуна, украшенная рострами, бронзовыми носами захваченных вражеских кораблей, все равно казалась гигантской. Ступени были крутыми, камень — скользким от утренней росы. Он поднимался медленно, чувствуя, как тысячи глаз упираются ему в спину. А когда он повернулся лицом к толпе, мир на мгновение поплыл. Он увидел море голов, пестрое, колышущееся, бесконечное: сенаторов в тогах с пурпурной полосой, матрон в столлах, рабов, детей, зевак. Увидел Октавиана, тот сидел в первом ряду, прямо под Рострами, и смотрел на него пристально, не отрываясь. Увидел мать рядом, в темной траурной столле, глаза сухие, без признаков слез. Он отвернулся от нее. Вдохнул и начал говорить.

Текст речи составил учитель-ритор, тот, что учился у Цицерона, Тиберий заучил ее наизусть, как заучивал отрывки из "Илиады". Он подслушал, как ритор сказал грамматику, что трудился впустую — ни один ребенок не сможет произнести все эти слова от начала до конца, не сбившись, не запутавшись и не заплакав. Неправда, есть такой ребенок.

Он не просто заучивал речь, он осознавал ее, взвешивал каждое слово, оценивал, думал, понимал. Почему он не будет говорить о республике, почему это слово нигде не упоминается? Потому что отец сражался за республику против тирана, который будет сидеть в первом ряду. Но совсем умолчать о его подвигах нельзя, это стало бы неуважением к памяти рода. Поэтому только голые факты, без контекста: пропретор, дукс, победитель Птолемея, восстановитель колоний в Галлии. О Перузии, Пренесте, Неаполе, Мессине — ни слова.

Тиберий повторял слова учителя твердым, ясным голосом, четко и размеренно. Он не запинался, не терял нить, не порывался плакать. Он смотрел поверх толпы, туда, где над Капитолием возвышался храм Юпитера, и говорил так, словно перед ним не тысячи людей, а только отец — там, за гранью слышимости. Он знал правду. Он знал, что все эти слова: "доблесть", "верность", "служение" прикрывают собой поражение. Знал, что тщедушный мужчина, сидящий сейчас в первом ряду, отобрал у его отца все: жену, карьеру, будущее. И теперь он, сын, должен стоять перед этим человеком и петь хвалу мертвому так, чтобы живому это не показалось оскорблением.

Он чувствовал на себе взгляды: Октавиана, матери, других людей. Вначале холодные, оценивающие, потом изумленные, а под конец усталые — никто не ожидал, что речь ребенка будет такая длинная. Возможно, стоило не заучить и повторять, а добавить что-нибудь от себя.

Он так и не заплакал. Ни тогда, когда произносил самые прочувствованные строки о любящем отце, который отдал все ради сыновей. Ни тогда, когда упомянул Друза, слишком маленького, чтобы понять утрату. Ни тогда, когда в самом конце все-таки добавил от себя:

— Он всегда был честен, никого не предавал и всегда держал слово.

По толпе пробежал шепот, но Октавиан не шевельнулся, его лицо осталось бесстрастным.

Когда Тиберий спустился с Ростр, ноги у него подкашивались. Старый центурион Мамерк, один из последних клиентов отца, встретил его у ступеней и подхватил под локоть. Тиберий не оттолкнул его, позволил себя поддержать. Друз подбежал и обхватил за пояс, молча, без слов, Тиберий тоже обнял его. Так они и стояли, двое сыновей, потерявших отца, пока процессия выстраивалась заново для шествия к погребальному костру.

Тело Нерона предали огню за городской стеной, на Марсовом поле. Пламя взвилось высоко, дым ушел в серое небо.

Вечером Тиберий сидел в опустевшем таблинуме, глядел на маски предков, снова возвращенные в ниши, и думал об отце, о его уроках, о его словах. Он любил отца, но не верил, что тот был прав. Честь проиграла, власть победила. Если диктатором станет он, Тиберий, он сделает так, чтобы побеждала честь, но пока побеждает власть. И теперь он, сын проигравшего, должен жить в доме победителя. На девятый день после смерти состоятся поминки, после этого они с Друзом переедут на Палатин.

Дом Октавиана совсем не походил на дворец, это была скорее казарма, просторная, но суровая, без украшений, без лишних вещей. Никакой позолоты, никаких ковров, никаких фонтанов. Стены — гладкий известняк, без фресок, на полу мозаика, но простая, геометрическая. Мебель — деревянные ложа и скамьи, добротные, но почти без украшений. Единственное, что говорило о высоком положении хозяина — безупречное качество всего, что здесь было: камень отборный, дерево старое, промасленное, работа тонкая. Богатство не выставляло себя напоказ.

Их встретил вилик, пожилой вольноотпущенник с лицом, не выражавшим ничего, кроме деловитости. Он провел их через атриум, где не было ни толпы клиентов, ни рабов-бездельников, только двое секретарей, склонившихся над табличками, да преторианец у входа в таблинум. В таблинуме сам Октавиан ненадолго поднял голову от табличек, коротко кивнул мальчикам и сказал:

— Вам покажут ваши комнаты. Завтра утром начнутся уроки. Опаздывать нельзя.

Все. Ни объятий, ни приветственных слов, ни фальшивой ласки, которой Тиберий боялся больше всего. Только сухая констатация факта: они здесь, они будут учиться, они будут подчиняться. Хорошо.

Комнаты были такие же, как весь дом — чистые, строгие, безликие. Две маленькие спальни с окнами в перистиль, в каждой узкое ложе, деревянный сундук для вещей, светильник на бронзовой подставке.

Пришла мать, обняла обоих по очереди, коротко, сдержанно, по-римски. Поцеловала каждого в лоб, спросила, как доехали, выслушала ответы. А потом сказала:

— Вы теперь живете здесь, это ваш дом. Здесь свои правила, они строже, чем были у вашего отца, но справедливы. Вы будете учиться вместе с Марцеллом, племянником моего мужа. Вы будете посещать заседания сената, когда вас позовут. Вы будете соблюдать распорядок, который установлен в этом доме. Никаких исключений, никаких поблажек.

Она помолчала и добавила:

— Ваш отец был достойным человеком, я чту его память. Но сейчас вы — часть этого дома, дома Цезаря. Запомните это.

Тиберий молча кивнул, принимая слова к сведению. Мама говорит разумно и правильно, как всегда. Не всегда честно, но всегда разумно.

А Друз ничего не понял, прижался к матери и заплакал — он скучал по отцу, скучал по старому дому. Ливия обняла его, стала целовать, гладить по голове, нормальная любящая мать. Почему она не всегда такая?

Вечером их впервые позвали к общему столу. Октавиан ужинал в маленьком триклинии, в узком кругу: Ливия, они двое и Марцелл, ровесник Тиберия, светловолосый и смешливый, такой же высокий, как Тиберий, но не такой сильный, они уже подрались сегодня, Тиберий одолел. Еда была простая: хлеб, оливки, чечевица, вареные яйца, вода с уксусом. Вина мальчикам не дали. Октавиан ел мало, быстро, и все время говорил с Ливией. Они обсуждали государственные дела: поставки зерна из Африки, смету на ремонт акведука, поведение какого-то сенатора, позволившего себе неосторожную фразу. Он не понижал голоса, не подбирал слов, говорил так, словно мальчики были частью обстановки.

"Однако наша мама не советница Цезаря", подумал Тиберий. "Она его соправительница".

Потом, уже в темноте, лежа на жестком ложе в чужой комнате, он думал о переменах. В новом доме нет ни роскоши, ни тепла. Октавиан не пытается ни купить их лаской, ни подавить дисциплиной, он просто ставит рамки. Мама стала совсем другой и, возможно, это и есть ее настоящая сущность.

Он повернулся на бок и закрыл глаза.

Октавиан вызвал его одного.

Это случилось под вечер, когда занятия уже закончились, Друз играл с Марцеллом в перистиле, а Тиберий сидел в своей комнате над свитком Полибия. Вошел вилик и сухо сообщил:

— Цезарь ждет тебя в таблинуме.

Не отчим, не господин, не Октавиан, а Цезарь. Имя, которое в этом доме произносили с особой интонацией, словно оно перестало быть просто именем и стало царским титулом.

Тиберий отложил свиток, поправил тунику и пошел. Таблинум был святая святых дома, рабочий кабинет хозяина, туда допускали не всех. Тиберий вошел и остановился у порога, как положено. Октавиан сидел за длинным столом из кипарисового дерева, заваленным свитками и восковыми табличками. Он поднял голову, его лицо было бледным, он не улыбался, он просто смотрел, долго, изучающе. А потом сказал, указав на табурет напротив:

— Сядь.

Тиберий сел. Спина прямая, руки на коленях, лицо спокойное, смотрит в глаза, взгляд не отводит.

— Твой учитель говорит, что ты способный, — начал Октавиан. — Особенно в истории и риторике. Это так?

— Я стараюсь, — ответил Тиберий.

— Стараться мало. Нужно понимать, — Октавиан откинулся на спинку кресла. — Что сейчас читаешь?

— Полибия. Про войну с Ганнибалом.

— Хорошо. Расскажи мне, в чем была ошибка Ганнибала.

Тиберий помедлил. Он знал ответ, который произносят всегда и считают правильным — Ганнибал не взял Рим, когда мог. Но он также знал, что этот ответ не совсем правильный.

— Ганнибал решил, что после Канн Рим рухнет, — сказал Тиберий медленно, подбирая слова. — Он разбил наши легионы, и ждал, что сенаторы сдадутся, потому что все другие всегда сдавались после разгрома. Он не понял, что Рим не сдается, даже когда все проиграно. Он победил в битве, но не смог победить в войне.

Октавиан чуть прищурился. Тиберий не мог понять, доволен он или нет.

— А что ты думаешь о Фабии Максиме? — спросил Октавиан.

— Его все ругают, но, по-моему, он был великим полководцем. Его обвиняют в трусости, но он просто делал, что считал нужным, и в итоге оказался прав. Он не гнался за славой, он просто делал что должно.

— Именно, — Октавиан подался вперед. — Фабия называли трусом, а он спас республику. А что ты думаешь обо мне? Я спаситель республики или тиран или что-то третье?

Тиберий похолодел, разговор делал опасный поворот. Он сжал пальцы на коленях и ничего не ответил.

— Не молчи, — сказал Октавиан. — Ты сын Клавдия Нерона, ты воспитан в традициях Брута и Кассия. Твой отец воевал против меня, я знаю, чему он тебя учил. Я хочу знать не это, я хочу знать, что ты думаешь сам.

Тиберий молчал несколько секунд. Он понимал, что каждое слово, которое он сейчас скажет, будет иметь последствия, не для него одного, для Друза тоже и для матери, для всего рода Клавдиев. Но Клавдии не трусы.

— Мой отец учил меня, что республика — это закон, — сказал он. — Что власть должна принадлежать сенату и народу Рима. Что никто не должен стоять выше закона.

— И ты веришь в это?

— Я верю, что отец говорил то, во что верил.

— Ловкий ответ, — Октавиан усмехнулся, но глаза его оставались холодными. — Ты не сказал, веришь ли ты сам, ты спрятался за отца.

Тиберий не ответил.

— Хорошо, — продолжал Октавиан. — Тогда спрошу иначе. Как думаешь, почему твой отец проиграл?

— Я не знаю, — ответил Тиберий.

— Нет, знаешь. Ты умный мальчик, ты знаешь, почему он проиграл. Потому что он воевал за слова: республика, свобода, честь, а слова не побеждают, побеждают дела. Для Брута и Кассия республика была правом олигархов грабить провинции, не более того. Республика умерла задолго до меня, ее убил Сулла, Помпей и Цезарь глумились над трупом, а я просто пришел и поставил памятник на могиле.

— Хорошо, я отвечу, — сказал Тиберий. — Мой отец проиграл потому, что не поверил, что военному делу можно научиться по книгам. А Агриппа доказал, что можно. Если бы победил мой отец... — он осекся, не осмелился закончить.

Октавиан закончил за него:

— Я был бы мертв или в бегах, а твой отец сражался бы за Антония против Секста Помпея или наоборот. Рим по-прежнему потрясали бы войны и проскрипции, Антоний не смог бы навести порядок в Италии, — он вздохнул. — Твой отец был честным человеком и храбрым полководцем.

Он встал, подошел к окну, выходящему в перистиль, и некоторое время смотрел, как Марцелл и Друз кидают мяч.

— Я не враг тебе, Тиберий, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты меня ненавидишь, это нормально. Твой отец был моим врагом, и я победил его. Но я победил его в честном бою и ничем не унизил его честь. Я не хочу, чтобы ты стал моим врагом. Ты сын моей жены, названный брат моего племянника Марцелла. Ты часть моего дома, и если ты примешь это, у тебя будет будущее. Возможно, великое будущее, боги одарили тебя щедро, я гляжу на тебя и вижу молодого себя.

Он повернулся.

— А если ты не примешь быть в моем доме — ты навсегда останешься в прошлом.

Тиберий поднялся, он был бледен.

— Я понял, — сказал он.

— Ничего ты не понял, — Октавиан смотрел на него с тем же изучающим, пристальным выражением. — Но со временем поймешь. А пока иди и подумай над тем, что я сказал.

Тиберий сдержанно кивнул и вышел.

В перистиле светило солнце. Друз смеялся и кидал мяч Марцеллу. Увидев брата, он замахал рукой, Тиберий кивнул ему, но не остановился. Он прошел в свою комнату, сел на ложе и долго сидел неподвижно, глядя в стену. Потом поднялся, умыл лицо холодной водой из кувшина и вышел в перистиль. Друз обрадовался, схватил его за руку, потащил играть. Тиберий улыбнулся брату и включился в игру. Он решил принять будущее.

Октавиан из окна таблинума наблюдал за ними, Ливия стояла рядом.

— Ты поговорил с ним? — спросила она.

— Да.

— И что?

— Из него выйдет толк, — сказал он. — Если не сломается. А он не сломается, он твой сын.

— Прости, — сказала Ливия. — Я обещала родить тебе наследника, но боги над нами посмеялись. Скорее всего, я больше никого не рожу.

— Так бывает, — сказал Октавиан. — Ничего, у нас трое прекрасных мальчиков, любой из них достоин занять мое место.

Дом Октавиана на Палатине, где все подчинялось железному распорядку, где рабы двигались бесшумно, а секретари говорили вполголоса, вдруг наполнялся по утрам топотом маленьких ног и звоном мальчишеских голосов. Трое: Марцелл, Тиберий, Друз. Племянник и пасынки хозяина Рима. Кровь Октавиана и кровь Клавдиев. Три разных мира, запертых в одном перистиле.

Марцелл был солнцем. Сын Октавии, старшей сестры Октавиана, и покойного Марка Клавдия Марцелла, он унаследовал от матери мягкость и обаяние, а от рода Марцеллов ту особую легкость, с которой истинные аристократы плывут по жизни. В нем уже угадывался будущий любимец толпы: светлые кудри, открытое лицо, улыбка, которая появлялась мгновенно и так же мгновенно обезоруживала собеседника. В учении он был быстр, схватывал на лету, блистал на декламациях, но так же быстро остывал и отвлекался. Он был уверен в себе той естественной, нерассуждающей уверенностью, которая бывает только у детей, никогда не знавших ни голода, ни страха, ни бегства. Он родился в безопасности и вырос в любви, это делало его другим, человеком из иного измерения.