1920/1921: Жестокие Годы

Я холодно усмехнулся, глядя ему прямо в глаза:

— И что ты предлагаешь? Сменить мои сапоги на твои яловые, у которых подметки через версту отвалятся? Или шинель обменять на грязный, вшивый зипун у твоего знакомого барыги, торгующего здесь на углу? Решил меня на испуг взять? Зря. Те, кто меня пугал, давно в сырой земле гниют.

Бывший солдат понял, что его нехитрый маневр просчитали. Добродушно, без капли стыда усмехнулся, обнажив крепкие желтые зубы. Не вышло — и ладно.

— Сразу видно фронтовика, — не без уважения процедил Тарас. — Ладно, дело твое, голова твоя. Только скажу напоследок: слишком ты чистенький для здешних мест. Посмотри вокруг, как народ одет. Серость одна, рвань. Ну, бывай.

Надо было срочно исправлять положение. Я остановился у воза с сеном, делая вид, что поправляю лямку заплечного мешка, а сам цепко оглядел рынок. Бывший солдат был кругом прав. Я едва не погорел на элементарной вещи — на внешнем виде. Вокруг копошилась безликая, грязная, оборванная масса людей, затянутая в рваные полушубки, серые армяки и засаленные ватники. Надо было срочно исправлять положение. Я быстро вычленил глазами нужное место — серые развалины кирпичного склада на окраине площади, которые торговцы и покупатели единообразно использовали в качестве общественного отхожего места. Туда никто не заглядывал без нужды. Перехватив мешок поудобнее, я двинулся между телегами в направлении руин, попутно, краем глаза, отслеживая любое проявление лишнего интереса к своей фигуре со стороны редких людей в шинелях без знаков различия.

ГЛАВА 3

Запах у развалин бывшего кирпичного склада стоял удушливый, густой — смесь застарелого навоза, сырой копоти и человеческих нечистот. Сюда, под защиту обрушившихся сводов, ходили только по нужде. Под ногами хрустело битое стекло и подмерзшая корка на лужах. Я прошел в самую глубь склада, где уцелел угол кирпичной кладки. Первым делом достал из кармана записку с адресом Рощиных. Пробежал глазами, затем повторил про себя трижды, вколачивая координаты в память. Порвал на мелкие клочки и пустил по ветру. Свидетельство студента легло во внутренний карман пиджака, ближе к телу. Теперь пришло время заняться маскировкой. Тарас был прав: офицерский вид в Симферополе декабря тысяча девятьсот двадцатого года — это гарантированный билет в подвал ЧК. Сбросив заплечный мешок, снял шинель. Офицерское сукно — плотное, добротное, благородного серо-стального оттенка — сразу выдавало своего хозяина. Я бросил шинель прямо на бетонный пол, густо покрытый кирпичной пылью и грязью. Пару минут возил сукно по грязной жиже, втирая серый налет в полы, рукава и воротник. Особое внимание уделил местам, где были содраны погоны. Через пять минут шинель потеряла свой щегольской вид, превратившись в грязную одежку. С сапогами было сложнее. Сменить их на яловые обрубки у барыги означало остаться без ног через три версты ходьбы по крымской грязи. Я принял другое решение. Подойдя к самому краю развалин, где оттаяла липкая, дегтярная жижа, шагнул в нее, утапливая сапоги по самый щиколоток. Блеск ушел. Теперь на мне были обычные, потрепанные жизнью сапоги безвестного бродяги, перенесшие не один пеший переход. Надев испачканную шинель, я поднял воротник, ссутулил плечи и слегка подался вперед, ломая привычную армейскую осанку. Изменилась даже походка — вместо чеканного шага появилась тяжелая, волочащаяся поступь человека, смертельно усталого от жизни и голода. Развязал мешок, достал из него "Люгер" и засунул за пояс, под пиджак.

"Школу актерского мастерства не кончал, так что, если провалю экзамен на местного, будем отстреливаться".

Завязав горловину, забросил мешок за плечи, Владимир Карлович Кригер, "студент третьего курса факультета права", отправился обратно к бурлящему рынку.

Осторожно пробежался глазами по месиву людей, выискивая точки опасности, но интуиция молчала. Двинулся между рядами, при этом отметив для себя, насколько тяжелая атмосфера на рынке. Не было слышно ни шуток, ни смеха, даже пьяные не орут песни, а зло матерятся, хватая друг друга за грудки. Медленно дошел до продавцов-горожан, которые принесли на рынок осколки прежней роскоши. Часы, фарфоровые статуэтки, одежда, которая в большинстве своем представляла мундиры и шинели различных ведомств. Продавали также солдатские гимнастерки, далеко не новые, с залатанными дырками. Отметил, что обуви в продаже не было совсем, зато ко мне несколько раз вкрадчиво обращались насчет продажи сапог. Кавалерийский крой моих голенищ, хоть я и извалял их в грязи, понимающие люди срисовывали мгновенно.

Несмотря на маскировку, "невидимки" из меня не получилось, несколько раз ловил на себе пристально-изучающие, тяжелые взгляды. В основном они были от людей в шинелях или ватных куртках с красными лентами на папахах или звездами на фуражках. У некоторых из них на поясах висели кобуры с оружием. Раз оружие выставлено на показ, значит, у товарища мандат в кармане, это знал даже я, но, кроме изучающих взглядов, никаких решительных действий по отношению к себе не заметил. В их глазах я был еще одним беляком, которого, рано или поздно, отловят и предадут революционному суду. Пока пусть живет. Его время придет.

После короткой прогулки по рынку я увидел ларек с жестяной облезлой вывеской, на которой с трудом читались слова "Пиво. Раки". Одного взгляда на это заведение хватило, чтобы желудок скрутило спазмом — я зверски захотел есть. Больничный рацион доктора Болотникова и так держал меня на грани голодного обморока, а морозный воздух довершил дело. Самогон во фляге был, а вот еды — ни крошки.

"Надо прикупить еды. У Ефима. Или зачем я сюда пришел?"

Еще раз бросил взгляд на облепивших три столика людей, которые сейчас там что-то ели и пили. Сглотнул слюну и уже собирался отвернуться, как один из стоящих за столиком людей неожиданно махнул мне рукой. Это был Тарас, который приглашал меня к столику. Колебался я недолго, вспомнив про флягу с самогоном доктора.

"Выставлю мужикам, но пить не буду, просто перекушу. Заодно послушаю, что люди говорят. А потом и к Ефиму можно идти".

Пока шел, оценивал обстановку. В киоске "Пиво. Раки", в окошке выдачи, торчала физиономия татарина.

"Интересно, чем этот жук торгует?"

Ответ я получил быстро, стоило глянуть, что плескается в кружках компании. В них было подогретое вино — видимо, из местных южнобережных запасов, которых тут хватало. На столике, на чистых кусках полотна, был сложен общий стол. В глубокой миске лежала холодная вареная картошка, а на деревянной доске — соленые огурцы и немного нарезанного сала. Рядом примостились половина буханки хлеба, уже нарезанная ломтями. При виде сала я, в который раз, сглотнул слюну.

За столиком, считая с Тарасом, стояло четверо человек. Лица обветренные, суровые, взгляд недоверчивый. Стоило мне подойти, как разговор мгновенно оборвался. Наступило тяжелое молчание, и я буквально наткнулся на острые, как штыки, три оценивающих, колючих взгляда. Все четверо были в возрасте, имели большой жизненный опыт, считали себя братьями по оружию, поэтому не торопились давать оценку. Офицерскую выправку они углядели сразу, вопрос заключался лишь в том, где вашбродь во время войны находился: в штабе терся или в окопах вместе с солдатами вшей кормил? Тарас откровенно ухмылялся, так как уже успел оценить бывшего золотопогонника.

— Здорово, окопники, — негромко сказал я, остановившись у края стола.

Настороженность в их глазах не исчезла, но стена отчуждения дала трещину. Слово было сказано правильно.

— Здорово, коль не шутишь, — отозвался один из них, плотный бородач в чекмене, перехваченном ремнем. — Сам-то из каких будешь? Чьих кровей?

— Из немцев буду, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Звать Владимир, а отца Карл. Жили мы в Поволжье. Теперь вот... не живем.

С минуту стояло молчание, люди обдумывали мои слова, скорее всего, примеряя на себя. Нетрудно было понять, почему немец оказался в армии Врангеля. Да и про продотряды, грабящие крестьян, уже слухи пошли. Поверили и приняли.

Седоусый крестьянин в тулупе сказал-пригласил меня:

— Давай к столу, Владимир. Чем богаты, тем и рады.

— Братки, только у меня ничего нет. Самогон, если только.

Мужики заухмылялись, стоило им услышать мои слова, а Тарас пояснил:

— Брось, братишка. Ешь. А самогон даже не доставай. Нам еще назад ехать, под самые сумерки, потому и вино пьем сухое, гретое, самое то в такую слякоть. А ты ешь, ешь.

Осторожным движением я взял ломоть хлеба, положил на него два кусочка сала и стал неторопливо жевать, а бывшие солдаты продолжили прерванный разговор. Говорили тихо, с оглядкой. О недавней облаве в городе, о кровавой банде из белых офицеров, которая режет комиссаров. Упомянули и о массовых расстрелах за городом, упоминая какую-то балку, из которой по ночам доносился треск пулеметов. Крестьяне говорили обо всех этих ужасах так просто, обыденно, словно обсуждали цены на овес или виды на озимые, что меня внутри прямо передернуло. Как такое может быть? Невольно выйдя из образа офицера-фронтовика, который всякое видел, я негромко спросил:

— Сплошные страхи рассказываете. И как тут выжить, не подскажете?

Коренастый крестьянин с широкими, как у кузнеца, плечами и пудовыми кулачищами, лежащими на столе, поднял на меня тяжелый взгляд:

— А ты сам будто не знаешь, как выживают?

— Я две с половиной недели на больничной койке валялся. Тиф, — ответил я, затем взял картофелину, огурец, ломоть хлеба и с наслаждением голодного человека принялся за еду.

— То-то ты, браток, с лица совсем спал, кожа да кости, — с легким сочувствием произнес бородач слева. — Ты ешь, парень, возьми еще сала, не стесняйся. Тарас говорит, ты у нашего Болотникова лежал? Хороший мужик, дай ему Бог здоровья.

Я кивнул головой, укладывая на хлеб еще пару ломтиков сала и взяв еще одну картошку. Пару минут за столом стояла тишина, мужики молча смотрели, как я жадно ем.

— Так бы ушел с генералами за море? — вдруг неожиданно спросил меня коренастый крестьянин с пудовыми кулачищами.

— Ушел, — я ответил твердо и жестко, так как знал, что прапорщик Кригер не остался бы в Крыму, ушел бы с Врангелем.

Крестьяне за столиком переглянулись, Тарас покачал головой. Ни одобрения, ни осуждения на их лицах не было, они просто восприняли как факт, что перед ними белогвардеец, за которым скоро начнет охотиться ЧК.

Из этой ситуации можно было вычленить главное: я не выглядел в их глазах врагом. Офицер, окопник, за спинами солдат не прятался. На данный момент это было главным для меня. Эти люди отвоевали свое, кто на Германской, кто в Гражданскую, и теперь не хотели ничего, кроме своей земли и мирной жизни. Большевики землю им пообещали, и теперь мужики выжидали, присматриваясь к новой власти с мужицкой хитрецой.

Где-то на задворках моей памяти, когда родители вдалбливали в меня историю России, у меня отложились общие, без конкретных мест и дат, воспоминания о том, что будет дальше, поэтому я знал, что скоро эти надежды разнесет в дребезги. Будет страшный голод, а отдельные схватки с продотрядами развернутся в жестокие крестьянские войны. Вот только мои знания мне ничего не давали, а вот выживать мне придется в ужасных условиях я уже начал понимать.

— Все-таки шинелька у тебя, браток, приметная, — нарушил молчание бородач, стоявший слева от меня. Он протянул руку и слегка помял пальцами добротное сукно моего обшлага, оглядывая следы от сорванных погон. — Грязи-то ты на нее навел, да только сукно офицерское издалека видать. Глянет злой комиссар на нее, да на сапоги твои генеральские — и хана тебе. Был человек Владимир Карлыч, и весь разом вышел.

Он почти дословно повторил утренние слова Тараса. Значит, проблема действительно стояла ребром.

— А на что ее здесь можно поменять? — спросил я компанию, оглядывая свою шинель. — Чтобы и от холода защищало, и в глаза не бросалось?

Бородач задумчиво потеребил бороду, глядя в сторону торговых рядов:

— Сукно хорошее, крепкое, сносу ему нет. Здесь, на рынке на гражданское пальтишко или полушубок сменяешь без труда. Тарас, слышь, своди его к Татарину. У бритого черта всегда что-то есть, да и при тебе цену драть не будет.

— И то, правда, — отозвался Тарас. — Пошли, Владимир, а то неровен час патрули нагрянут.

— Спасибо, добрые люди. За хлеб, за соль и за честный разговор.

— Удачи тебе, браток, — за всех ответил бородач. — Да гляди в оба. В городе ноне лютуют.

Я перехватил мешок, Тарас кивнул мне и двинулся в обход дощатого ларька, уводя меня вглубь кривых торговых рядов, где стоял тяжелый запах махорки и мокрой овчины.

Пальто было далеко не новое. Нетрудно было увидеть по следам среза на воротнике, что когда-то его украшал приличный мех, цигейка или мерлушка, кем-то безжалостно споротая. Главным сейчас для меня было тепло и неприметность, а здесь теплая ватная подкладка была на месте, не сбилась в комки и держала форму. Кроме этого, меня в нем устраивали карманы — большие и глубокие. Это было уже третье пальто, которое я примерил в тесном дощатом закутке у Татарина. Левый рукав возле проймы когда-то был серьезно надорван, но потом его пришили грубыми, суровыми нитками, но при этом вещь была сравнительно чистая.

— Замечательное пальто! Теплое, как печка! Для родного сына покупал, да ростом малец не подошел, в плечах утонул! — врал как заведенный Татарин, преданно заглядывая мне в лицо круглыми, как маслины, глазами.

Я только усмехнулся, расправляя плечи, примеряя пальто. Спектакль для дураков.

— Ага. Расскажи мне. Ты посмотри, полы внизу, все в жиру, а рукав на живую нитку пришит. А теперь посмотри на мою шинель. Она действительно новая, сукно английское, плотное. Ей сносу никогда не будет, в ней три зимы в чистом поле спать можно.

Татарин уже понял, что покупатель не лопух и теперь торговался свойственно своей натуре.

— А-а-а! Уговорил, твоя правда! Баш на баш, без придачи!

Я надел пальто, застегнув его на уцелевшие костяные пуговицы. Тарас, куривший у входа в закуток, окинул меня коротким, оценивающим взглядом бывалого солдата и удовлетворенно кивнул:

— Так лучше. Сразу и не поймешь, кто таков. Студент не студент, а из благородных, кои до нищеты дошли.

Я уже протянул ему руку, чтобы попрощаться и двинуться дальше, как Тарас неожиданно подался вперед и спросил тихо, косясь на Татарина:

— Может, на оружие богат? Мы бы договорились.

Я лишь на мгновение задумался, потом решил, что от нагана надо избавляться, потому что патронов, кроме, как в барабане, не было, а к "Люгеру" у меня было две запасных обоймы. В эти времена, насколько я уже смог понять, оружие в умелых руках являлось хорошей страховкой от внезапной кончины.

— Я подойду к Ефиму, — ничего не обещая, ответил я.

— Если что, найдешь меня.

На этом мы разошлись. Назад к крестьянским подводам я не торопился. Слегка перекусил, теперь мне надо было как-то решить вопрос с ночлегом, а заодно на людей посмотреть, узнать поближе, чем они тут дышат, ну и свежие городские новости послушать. Медленно идя между импровизированными прилавками, где люди выложили последние осколки своего прежнего благополучия, я не столько смотрел на разложенный товар, сколько оценивал лица, прислушиваясь к обрывкам чужих разговоров. Мне нужно было собрать самой разной информации, чтобы определиться, в каком направлении плыть в этой мутной, кровавой реке. На данный момент для этой власти я являлся злостным, отпетым врагом, место которому во рву с простреленной головой. Чтобы там не оказаться, мне нужно было притвориться кем-то таким, чтобы красные признали за своего, вот только я ничего об этой жизни не знал.