— И вы считаете, что Америка должна быть первой.
— А если не мы, то кто? Китайцы?
Раздался вой сирены: пришло время испытать двигатель. В автомобиле включилась система СмартДрайв и плавно и эффективно увела их подальше от опасности.
— Раньше мы считали, что жизнь — довольно маловероятное явление и, возможно, существует только на Земле, — говорил Мейленфант. — Астроном Фред Хойл однажды сказал, что идея о том, что органические молекулы могут перемешаться в каком-нибудь первичном бульоне и в результате чистой случайности образовать молекулу ДНК, — это все равно что представить, как по авиационному заводу проносится вихрь и собирает из разрозненных деталей "Боинг-747". — Послышался смех. — Но теперь мы считаем, что эти представления ошибочны. Теперь мы думаем, что сложность, которая определяет жизнь и лежит в ее основе, каким-то образом заложена в законах физики. Жизнь возникает сама собой.
Представьте, что вы кипятите воду в кастрюле. Когда жидкость начинает перемешиваться конвекцией, вы увидите, как образуется упорядоченная структура из ячеек, похожая на пчелиные соты, — как раз перед тем, как начнется полноценное кипение и движение станет хаотичным. Там в кастрюле остались только молекулы воды, их миллиарды. Никто не указывает этим молекулам, как им самоорганизоваться в столь поразительные структуры. И тем не менее они это делают.
— Это пример того, как порядок и сложность могут возникнуть из изначально однородного и бесформенного состояния. И, возможно, жизнь — это всего лишь конечный результат длинной череды подобных самоорганизующихся процессов...
Мейленфант читал лекцию в просторном зале с кондиционером для общественных мероприятий Бутстрэпа — единственном месте, на которое Фрэнк был готов потратить серьезные деньги, помимо расходов на само строительство. Ксения и Дороти немного опоздали. К удивлению Ксении, зал был почти полон, и им пришлось втиснуться на два места сзади.
На сцене не было ничего, кроме трибуны и трехметрового пластикового макета Большого Тупого Ускорителя — и Мейленфанта.
Для Ксении Рейд Мейленфант — поджарый мужчина лет шестидесяти с лицом в морщинах от солнечного излучения и блестящей лысой головой, которая сверкала в свете ламп, — выглядел слишком невзрачным. Даже во время выступления он казался не на своем месте и растерянно моргал, словно не понимал, что здесь делает.
Но аудитория, состоявшая в основном из молодых инженеров, казалось, была заворожена. Она заметила в первом ряду самого Фрэнка: темную массивную фигуру перед стоявшим астронавтом, он, как и все остальные, не сводил с Мейленфанта восхищенного взгляда. Она подумала, что в той старой космической пыли все еще есть что-то магическое, что-то первобытное — желание быть рядом с волшебником, мудрецом, причастным к тому первому удивительному открытию, — как будто, просто находясь рядом, можно было впитать немного этого чудесного света.
Мейленфант продолжил: — Еще до появления гайджинов мы пришли к выводу, что жизнь должна быть распространенным явлением. Мы считаем, что природа единообразна, а значит, законы и процессы, которые действуют здесь, действуют и везде. И теперь мы придерживаемся принципа Коперника: считаем, что не находимся в каком-то уникальном месте в пространстве или времени. Так что если жизнь есть здесь, на Земле, то она должна быть везде — в той или иной форме.
Поэтому в том, что живые существа прилетели в пояс астероидов со звезд — если, конечно, они живые, — нет ничего удивительного. Удивительно то, что они появились именно сейчас. Если они существуют, то почему их не было здесь раньше?
Когда сталкиваешься с чем-то неизведанным, с научной точки зрения разумно предположить состояние равновесия: стабильное состояние, а не состояние изменения. Потому что изменение — это нечто необычное, особенное.
Теперь вы, наверное, понимаете, в чем проблема. Похоже, что в случае с гайджинами мы имеем дело с прибытием — самым первым из тех, что мы можем зафиксировать, — инопланетных колонистов в Солнечную систему. Таким образом, мы оказались не в состоянии равновесия, а в переходном состоянии — возможно, в момент самых фундаментальных изменений из всех. Это настолько маловероятно, что не может быть правдой.
Другими словами, это тот самый вопрос, которого избегали все те ужасные научно-фантастические фильмы про вторжение инопланетян, на которых я вырос. — Молодые люди недоуменно рассмеялись. Что такое "фильм"? — Почему эти пучеглазые явились именно сейчас, когда у нас есть танки и ядерное оружие, чтобы дать им отпор?
Мейленфант обвел взглядом аудиторию. Его глубоко запавшие глаза смотрели устало и настороженно. — Я говорю вам это, потому что именно вы, ребята, приняли вызов там, где правительства и все остальные позорно потерпели неудачу, и отправились туда, чтобы выяснить, что происходит. В гайджинах есть очевидные загадки, часть из них может быть разгадана, как только мы впервые хорошенько на них взглянем. Но есть и другие, более глубокие вопросы, которые ставит само их присутствие здесь, вопросы, которые проникают прямо в суть природы самой Вселенной и нашего места в ней. И прямо сейчас только вы делаете все, что может помочь нам ответить на эти вопросы.
— Я вас поддерживаю. Делайте свою работу хорошо. Удачи вам. Спасибо.
Раздались аплодисменты, сначала вежливые.
Ксения подумала, что это было блестящее выступление. Она представила, как этот человек тридцать лет назад выступал с напутственными речами на заводах по производству компонентов для космических шаттлов. Хорошо поработали!
Но, к ее удивлению, аплодисменты продолжались, даже стали более громкими. И, к ее еще большему удивлению, она обнаружила, что присоединяется к ним.
Ксении и Дороти с трудом удалось пробиться к Фрэнку Паулису и Мейленфанту, настолько плотно астронавт был окружен толпой нетерпеливых молодых инженеров.
Дороти изучала выражение лица Ксении. — Вам не совсем нравится все это преклонение перед героем, не так ли, Ксения?
— Считаете меня циничной?
— Нет.
Ксения поморщилась. — Но это... меня расстраивает. Мы переживаем эпоху первого контакта, уникальную в истории человечества, каким бы ни было наше будущее. По крайней мере, Бутстрэп пытается на это реагировать. А за пределами того, что мы делаем, я вижу только иррационализм. И еще позиционирование. Различные организации пытаются использовать это открытие в своих целях.
— Например, Церковь?
— А разве нет?
— Мы все должны преследовать свои цели, Ксения. По крайней мере, участие Церкви в вашем проекте наглядно демонстрирует, что мы преодолеваем кризис веры, который спровоцировали гайджины.
— Какой кризис?
— Ватикан начал первую современную оценку влияния внеземной жизни на христианство еще в девяностых. Но споры на эту тему ведутся гораздо дольше. Похоже, мы верили в существование других разумов задолго до того, как у нас появилось четкое представление о том, что вообще находится за пределами Земли... Эта интуиция, вероятно, является проявлением нашей глубокой связи со Вселенной: если космос создал нас, то он вполне мог создать и других. А вы знали, что святой Августин еще в VI веке размышлял о существовании внеземных цивилизаций?
— Правда?
— Августин решил, что они не могут существовать. Понимаете, если бы они существовали, то нуждались бы в спасении — в собственном Христе. Но это лишило бы Христа уникальности, а это невозможно. Подобные богословские парадоксы мучают нас и по сей день... Можете смеяться, если хотите.
Ксения покачала головой. — Мысль о том, что мы можем отправиться туда и попытаться обратить гайджинов в свою веру, кажется немного странной.
— Но мы не знаем, зачем они здесь, — заметила Дороти. — Разве стремление к истине — недостаточная причина?
— А теперь вы здесь, чтобы благословить БТУ, — сказала Ксения.
— Не совсем. Возможно, вы уже сделали это, назвав его в честь Джордано Бруно. Полагаю, вы знаете, кто это.
— Конечно. — Первый мыслитель, который высказал нечто похожее на современное представление о множественности миров — планетах, вращающихся вокруг Солнц, многие из которых населены существами, более или менее похожими на людей. Более ранние мысли о других мирах представляли собой параллельные версии карманной вселенной Данте "Инферно", в центре которой находится неподвижная Земля. — Вы должны представить себе другие миры, прежде чем сможете представить себе путешествие туда.
— Но Бруно был не первым, — мягко сказала Дороти. — Кардинал, известный нам как Николас Кузанский, который жил в пятнадцатом веке...
Лекторский тон Дороти показался Ксении совершенно неуместным, что вызвало у нее раздражение. — Каким бы ни было его прошлое, Бруно был убит Церковью за свою ересь.
— Его сожгли в 1600 году за мистические нападки на христианство, — сказала Дороти, — а не за его рассуждения об инопланетянах и даже не за то, что он защищал Коперника.
— Это все объясняет?
Дороти продолжала спокойно изучать ее.
Наконец толпа технарей начала расходиться.
— Вы не представляете, как я восхищаюсь вами, полковник Мейленфант, — говорил Фрэнк. — Я на двадцать лет моложе вас. Но я взял вас за образец.
Мейленфант с сомнением посмотрел на него. — Тогда я в аду.
— Нет, я серьезно. Вы основали компанию под названием Бутстрэп. У вас были планы по освоению астероидов.
— Ничего не вышло. Я был никудышным бизнесменом. А когда потерял жену...
— Конечно, но идея у вас была правильная. Если бы не это...
Мейленфант с тоской смотрел на макет БТУ. — Если бы не это, если бы Вселенная была устроена по-другому — да, возможно, я бы все это сделал. И кто знает, что бы я нашел?
Повисло молчание. Ксения заметила, что Дороти Чаум нахмурилась, глядя на смущенное и встревоженное лицо Мейленфанта.
Глава 3
Споры
Прошло еще четыре года, прежде чем Мейленфант снова встретился с Фрэнком Дж. Паулисом.
В 2029 году Мейленфант был приглашен в Смитсоновский институт в Вашингтоне, округ Колумбия, в качестве гостя на ежегодное собрание Американской ассоциации содействия развитию науки — или, по крайней мере, на его часть, организованную Институтом SETI, частным учреждением, базирующимся в Колорадо и занимающимся изучением гайджинов, поиском внеземного разума и другими полезными вещами.
Несмотря на тематику конференции, Мейленфант прибыл на нее с некоторой неохотой.
Он стал опасаться появляться на публике. По мере того, как робот-зонд Паулиса неуклонно удалялся от Земли, нежелательная известность, которую он приобрел девять лет назад, снова набирала обороты. Он думал об этом как о синдроме Базза Олдрина: "Но ты был там"... Когда люди смотрели на него, — думал он, — они видели символ, а не человека; они видели кого-то, кто больше никогда не сможет выполнять настоящую работу. Такое отношение смущало, парализовало и заставляло его чувствовать себя очень старым. Мало того, Мейленфант оказался объектом нежелательного внимания самых экстремистских группировок с обеих сторон спектра, как ксенофобов, так и ксенофилов.
Но его пригласила сюда Маура Делла, ныне вышедшая в отставку конгрессвумен, с которой он познакомился в процессе изучения того самого первого открытия.
Маура Делла была примерно ровесницей Мейленфанта, миниатюрной, аккуратной и подвижной. Она входила в состав научно-консультативной группы при президенте во время объявления о существовании гайджинов, когда Мейленфанта и Немото вызывали на допрос к самому президенту, министру обороны, в Совет по трудовым отношениям и в различные президентские рабочие группы, пока администрация пыталась выработать официальную позицию в отношении гайджинов. В отличие от некоторых вашингтонских аппаратчиков, с которыми Мейленфанту приходилось иметь дело в те дни, Делла вела себя с ним жестко, но прямолинейно, и он проникся уважением к ее чувству ответственности в вопросах поиска внеземного разума и других проблемах. Было бы здорово снова с ней увидеться.
И он надеялся, что она все еще достаточно близка к власти, чтобы рассказать ему о чем-то новом.
В этом, как оказалось, он не ошибся.
Однако поначалу конференция, посвященная тому, что стало известно о гайджинах спустя девять долгих лет после их обнаружения, не показала особых результатов. В отсутствие новых фактов на заседаниях преобладали доклады о влиянии существования гайджинов на философские принципы.
Так, первое выступление, на которое его сопровождала Маура Делла, было посвящено краткой и малопродуктивной истории SETI — поиску внеземного разума.
С 1950-х годов радиотелескопы с соответствующей настройкой были направлены на перспективные близлежащие звезды, такие как Тау Кита и Эпсилон Эридана. Со временем этим занялось НАСА, оно модернизировало и автоматизировало процесс, и теперь стало возможным с очень высокой скоростью сканировать тысячи вероятных радиочастот.
Но десятилетия терпеливых и упорных поисков не принесли никаких результатов, кроме нескольких мимолетных, дразнящих намеков на какую-то закономерность.
Пока Мейленфант слушал поток подробностей и аббревиатур, рассказывавших о проекте за проектом — "Озма", "Циклоп", "Феникс", — его переполняла жалость к этим терпеливым, жаждущим услышать хоть что-то за пределами звезд голодным слушателям. Ведь это, конечно же, было изначально обречено на провал. Равновесие, — подумал он: — либо небо молчит, потому что оно пустое, либо инопланетяне должны быть повсюду. Не было никакой необходимости искать хоть какие-то намеки на сигнал: если мы не одни, то небо, образно говоря, должно было бы сиять от обилия света.
Следующий доклад произвел на Мейленфанта гораздо большее впечатление. Это была геолог из Калифорнийского технологического института по имени Кэрол Лернер — ей было не больше тридцати, она была резкой и любила спорить. Она пыталась найти новый ответ на загадку, связанную с появлением гайджинов. Возможно, раньше не было никаких признаков гайджинов, сказала Лернер, потому что они появились совсем недавно — и не среди звезд, а там, где их нашли, в самом поясе астероидов.
В течение нескольких десятилетий высказывались предположения, что жизнь может зародиться в кометах — возможно, в скоплениях жидкой воды, пропитанных органическими соединениями, которые пронизывают внутренности комет, — и, конечно, считалось, что некоторые астероиды являются выгоревшими кометами или, по крайней мере, имеют состав, сравнимый с кометным. Совпадение появления инопланетной расы, осваивающей космос, на астероидах именно сейчас, когда мы достигли аналогичного состояния, может быть объяснено совпадением временных масштабов. Возможно, жизни просто потребовалось так много времени, несколько миллиардов лет, чтобы пробраться из водоемов к звездам, независимо от того, где она зародилась.
Это была хорошая гипотеза, — размышлял Мейленфант, но он решил, что совпадение временных рамок было слишком точным, чтобы быть убедительным. Тем не менее, это был первый оратор, которого Мейленфант услышал на конференции и который попытался затронуть более глубокие проблемы, мучившие таких, как Немото. Он взглянул на свой умный экран, чтобы посмотреть биографические данные докладчицы.
