Рождение воина.

В конце концов, вся деревня порешила между собой, что кузнец — сам не дурак, и такого зятя никому не отдаст. Потому ни парням о Макиле, ни девкам о Лене мечтать смысла нет. Правда, саму Макилу это отнюдь не радовало, поскольку Лен, хоть и привечал её намного более, чем остальных девок, но совсем не так, как ей мечталось...

* * *

— Не пара он тебе, дочка...

Макила, вздрогнув, отшатнулась от окна. Резко повернулась к отцу, покраснев до корней волос, пролепетала:

— Папа, я... я не...

— Да, знаю я, дочка, всё. Вижу. Чай, не слепой.

Макила попыталась что-то сказать, но почувствовала, как тяжёлый колючий комок поднялся к самому горлу: дышать-то тяжело — не то, что говорить! Прист, ранее совсем не склонный к сентиментальности, грустно вздохнул и, шагнув к дочери, молча её обнял. Макила, прижавшись к широкой груди отца, отчаянно разрыдалась.

— Ну... Ну, буде, доча... Буде... Поплачь... Слёзы, они вам, бабам, помогают... — приговаривал кузнец, гладя дочку по шелковистым волосам, чувствуя, как у самого начинает першить в горле.

Когда Макила чуть успокоилась, он подвёл её к лавке, посадил, сам сел рядом. Девушка подняла на него заплаканное лицо и прерывистым от слёз спросила:

— Пап, ну, почему так?! Ведь столько парней... И только он...

— Ничего, дочка, время всё лечит...

— А я не хочу! Не хочу, чтобы лечило!

— Не хочет она! — осердился слегка Прист. — Да, пойми, глупая: не нашего он поля ягода! Не нашего! Ты кем его видишь рядом с собой?! Простым кузнецом?! Да, из него деревенский кузнец, как из меня сагайский скакун11! А большего ни ты ни я ему дать не сможем! И он это знает! А потому уйдёт! Рано или поздно, но уйдёт!

— Тогда я уйду вместе с ним!

— Вот дура-баба! — всплеснул руками кузнец. — А ты не подумала, на кой ляд ты ему сдалась?! Что он там, — он неопределённо махнул рукой, — будет с тобой делать?!

— Но он же меня любит!

— Возможно. Но, как сестру! И не более того!

Макила после этих слов поникла, словно из неё выпустили весь воздух. Прист вновь обнял её и тихо заговорил:

— Ты извини, доча, но я скажу, как думаю. Лен — не простой деревенский парень, которому единственно, что надобно, так это хорошо пожрать, сладко поспать, бабу ладную сыскать, да хозяйство справное заиметь! Он — другой! Подобные ему либо очень быстро погибают, либо столь же быстро взлетают до таких высот, что нам с тобой и не снилось! А он даже из таких выбивается так, что глаз режет! Вспомни, какой был — соплёй перешибёшь! А сейчас?! Ты — баба, тебе не понять, но он, когда сюда пришёл — меч не знал, за какую сторону держать! Причём он не притворялся — точно не умел! Я его как вшивого щенка по всему двору гонял — да, ты сама видела! Года не прошло! Года! — кузнец вскинул руку, показывая дочке палец. — Он со мной, знаешь, как сейчас дерётся?! Я такое же чувство последний раз испытывал, когда со мной, ещё только меч научившемся держать, воевода Тилих в потешном бою сошёлся! Я вокруг него прыгаю, из штанов почти выскакиваю, а он!.. Как волчара матёрый со щенком играет: вроде всерьёз грызутся, а взаправду взъярится волк — от щенка клочки полетят! Пикнуть не успеет! Так и здесь! И ЭТО ЗА ГОД!!! С ПОЛНОГО НИЧЕГО!!! Когда обычному человеку и жизни бывает мало! О кузнице и прочем я вообще молчу! Откуда в нём всё это?! Ведь, обо всём этом, — кузнец неопределённо махнул рукой, — даже, обучители в имперских университетах слыхом не слыхивали! Да, что не слыхивали — их бы удар хватил, узнай они наши разговоры! Уверен! А он в этом — как рыба в воде! И опять же — я, кузнец, поручусь — о моём деле поначалу ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЛ!!! Как это возможно, доча?! КАК?!! Не знаешь?! Вот, и я — не знаю! Но вижу одно: за ним скоро принцесски, да другие благородные девицы табунами бегать будут! И простая деревенская девка, пускай и красивая, да справная, в этих табунах потеряется, как будто и не было! Поэтому повторю: не нашего он поля ягода! И если ты за ним поедешь, то сгинешь со свету ни за понюшку! А он и не заметит! И не потому что сволочь, а потому что вас таких — сотни будут, если не тысячи, и за всеми не уследишь! Всё, доча, я сказал! А ты — думай! Что лучше: чаплик в руке, пускай и очень бледненький, на фоне-то Лена, или крылан в небе, до которого тебе ни в жисть не дотянуть?!

* * *

После разговора Приста и Макилы прошло несколько дней. Время сильно перевалило за вторую половину дня. Лен работал в кузнице.

Прист не ошибался, когда говорил, что его работник, ставший к этому моменту почти членом семьи, планирует вскоре сорваться с места. Жизнь в деревне, конечно, была приятна и необременительна, однако, в планах Красса стезя простого кузнеца не фигурировала. Следовало идти дальше.

За прошедшие полтора года он успел, пускай и на "крестьянском" уровне, познакомиться с этим миром, вжиться в образ аборигена. И Прист и его дочь Макила очень многому его научили, показали, объяснили. Пожалуй, теперь постороннему человеку было бы очень сложно распознать в нём чужака.

Приняв решение уходить, Лен начал активно готовиться к предстоящему путешествию. Имея под рукой весьма неплохо, особенно по меркам этого мира, оборудованную кузницу, он выковал себе десяток внешне простеньких, но великолепных по качеству и характеристикам метательных ножей, два засапожника, а также нож для ближнего боя. Осталось сделать меч.

Поразмыслив, Лен принял решение сделать его двуручным, скрытым в походном посохе. С одной стороны, в глаза не бросается. С другой — посох, с которым он, кстати, тоже неплохо освоился — сам по себе весьма неплохое оружие, в некоторых ситуациях, даже, более предпочтительное, чем меч.

Он как раз заканчивал обработку лезвия второго клинка, планируя через пару дней перейти к созданию рукоятей-ножен, когда во дворе раздались чьи-то тревожные невнятные голоса, сквозь которые едва слышно пробивался тихий женский плач. Скрипнула дверь жилого дома, вышедший на крыльцо кузнец что-то спросил и, вдруг, как-то со всхлипом охнув, выкрикнул имя дочери.

Лен, отбросив на стол заготовку с инструментом, выскочил из кузницы. Его глазам открылась крайне удручающая картина: во дворе Приста стоял сын деревенского старосты Илой, держа на руках тихо рыдающую Макилу. За воротами же, будто рой рассерженных ос, гомонила едва ли не вся деревня.

Растерзанное платье девушки, едва скрывающее белеющее сквозь прорехи тело, кровь, синяки и ссадины на руках и ногах, спутанные волосы говорили сами за себя. Кузнец, словно окаменев, стоял на крыльце, не сводя с дочери остановившегося взгляда.

Лен, молниеносно метнувшись к Илою, перехватил у него Макилу и рыкнув: "Жди здесь!" — скрылся в доме, по пути утянув с собой и кузнеца.

Спустя почти час, за который тихо рыдающую Макилу с помощью прибежавших селянок удалось хоть как-то успокоить и привести в относительный порядок, после чего девушка забылась тяжелым сном, Лен с кузнецом вышли к так и простоявшему всё это время во дворе Илою. Подойдя к парню почти вплотную, Красс воткнул в него такой взгляд, что у бедняги ослабли коленки. Поёжившись, он проблеял:

— Это не я.

Лен кивнул, после чего отвёл глаза и потребовал:

— Рассказывай.

— Дык..., — сбивчиво начал Илой, — Там, прошлым днём... благородные со свитой прискакали... Ну, те, что у Темиса в корчме остановились... — Лен молча кивнул. — Я... Это... Я, сам-то, не видал... Говорят... Ну... Эти... Ну, благородные, которые... Это... сидели пировали... А, тут, в корчму... Макила... И зачем надо было... Ну, благородный... Который самый из них... Ну... Который большой самый..., — Лен вновь молча кивнул, показав, что понимает. — Ну, он увидел её, заорал радостно... Схапал... За попу ущипнул... А Макила... Ну, ты Макилу же знаешь... Она за такое... В общем, она его рукой... Прямо по... Это... Ну, по морде, стало быть... Ну, а тот осерчал больно и... Избил... И... Ну... Утащил... Наверх... И... Ну... Ну, это... Самое...

Лен молча поднял руку, остановив не слишком связные объяснения селянина.

— Порву... — страшным нечеловеческим голосом просипел вдруг стоявший рядом кузнец и рванулся было со двора. Однако сразу был остановлен стиснувшей плечо рукой Лена. Резко крутанувшись, Прист перехватил удерживающую его руку, а второй, стиснутой в кулак, попытался ударить того под дых. Но не преуспел. Лен без особого труда заблокировал удар, и они, схватившись за руки, на некоторое время застыли в безмолвной и недвижной схватке, уставив взгляд друг другу в глаза. Седые от бешенства и горя — у кузнеца и серо-стальные, казалось бы, совершенно бесстрастные — у его подмастерья.

— Если верить слухам, дядька Прист, эти благородные, — негромко и без видимой натуги — словно и не держал яростно сопротивляющегося кузнеца — произнёс, наконец, Лен, — являются саммийскими аристократами12.

— И что? — проскрипел Прист.

— А то, что у тебя, даже, против одного из них нет ни единого шанса. Не говоря уже о нескольких. Но, если всё-таки, в плане чуда, предположить, что ты их всех положишь, со всей свитой, местный владетель, не задумываясь, вздёрнет тебя на ближайшем дереве!

— Эти твари снасильничали мою дочь! Есть Закон!

— Есть, — кивнул Лен. — Но ты же сам всё понимаешь. Или ты рассчитываешь, что, выбирая между весьма вероятной враждой с влиятельными родами Саммии и обидой какого-то деревенского кузнеца, пусть и поступившего по Праву, местный аристократ хоть на мгновение задумается, чью сторону принять? Пожалей дочь. Ей сейчас только тебя не хватало потерять для полного счастья!

Из Приста будто выпустили воздух. Обмякнув, он выпустил из ещё недавно стальной хватки Лена и, не глядя на него, спросил:

— И что теперь? Утереться?!

— Я же не говорю, что их ВООБЩЕ не нужно наказывать. Просто, их нельзя наказывать ТЕБЕ, дядька Прист, — произнёс Лен, после чего усмехнулся. И от этой усмешки, больше похожей на оскал, всех присутствующих, включая кузнеца, пробрал мороз.

* * *

Криттер13 Демас Лемантан и трое его спутников в сопровождении двух дюжин охранников уже готовились отправиться в путь, когда из-за ближайшего дома выскочила разномастно вооружённая толпа селян, человек в двадцать. В её главе, размахивая мечом, бежал ражий детина. Увидев Лемантана со спутниками, он издал воинственный вопль и ринулся криттеру и его спутникам наперерез.

Разумеется, охрана, после определённых событий относящаяся к местным несколько настороженно, не проспала: часть воинов окружила благородных, часть, обнажив клинки, шагнула навстречу толпе, рявкнув боевой клич. Селяне остановились, словно налетев на стену. Однако парня, нёсшегося во главе толпы, данная более чем убедительная демонстрация силы и намерений совершенно не испугала. Завопив нечто нечленораздельное, он ринулся прямо на клинки.

Не желая ещё больше обострять отношения с местными, охрана не стала убивать храбреца. Нехитрым приёмом выбив меч из руки парня, один из охранников заломил ему руки, после чего подвёл к криттеру и, нажав на болевую точку, заставил упасть перед тем на колени.

Криттеру не составило особого труда догадаться, что именно подвигло этого деревенского увальня на столь опрометчивый поступок: бессильная ненависть, клокотавшая в его светлых глазах, говорила сама за себя. Лемантан, в подобные моменты в тайне упивавшийся осознанием своего абсолютного превосходства и неуязвимости, обвёл насмешливым взглядом заметно поубавившую боевой пыл толпу селян, прибежавшую со стоящим сейчас перед ним на коленях парнем, после чего ехидно поинтересовался:

— Что, червь, пришёл от своей шлюхи мне спасибо передать?

Парень, услышав эти слова, начал вырываться с такой яростью, что потребовались совместные усилия трёх воинов для того, чтобы его удержать. Поняв, что вырваться не получится, детина перестал трепыхаться и, с трудом проталкивая сквозь стиснутое жгучей ненавистью горло, прохрипел:

— Ты... Ты заплатишь за всё...

Лемантан, гаденько ухмыльнувшись, подтвердил:

— Разумеется, заплачу! — и, выудив из кармана медяк, швырнул его детине. — Передай своей шлюшке. Пускай оценит мою щедрость: ведь, она и на половину этого медяка не наработала!

Детина несколько раз молча открыл и зарыл рот, глядя на криттера белыми от бешенства глазами, и вдруг выкрикнул:

— Я, подмастерье кузнеца Лен, вызываю тебя, негодяй, на поединок! — и, сорвавшись на фальцет, добавил, — До смерти!!!

Несколько мгновений криттер изумлённо смотрел на этого чудака, после чего разразился издевательским гоготом, которому вторил хохот трёх его спутников и некоторых охранников.

— Вызов на поединок — это право, данное богами только человеку благородного происхождения, червь! — утирая слёзы, бросил Лемантан, спустя некоторое время. После чего, презрительно искривив губы, добавил: — А за то, что ты посмел осквернить своими погаными губами священную формулу вызова, к десятку плетей за нападение на меня получишь ещё десяток...

— Ты — жалкий трус! — вдруг выкрикнул детина, после чего ухитрился плюнуть криттеру прямо в лицо.

Смешки, в которые постепенно перешёл недавний взрыв хохота, стихли, как по команде, сменившись гробовой тишиной. Напряжение буквально повисло в воздухе.

Ухмылка, как по волшебству, слетела с губ побледневшего Лемантана. Да, чтобы какой-то навозный червь оскорблял его, потомка древнего саммийского рода?! Криттер уже открыл было рот, чтобы отдать охране приказ забить наглеца до смерти, когда этот навозник вновь открыл свой поганый рот:

— Ты — не муж! Ты — подлая трусливая тварь, которая только и способна, что избивать и насиловать беззащитных женщин! А от справедливого возмездия, трясясь от страха, прячется за спинами охраны! Если в тебе, как и во всём твоём поганом роду ещё осталась хотя бы капля чести, выйди и дерись со мной!

Этого Лемантан уже стерпеть не смог. Сузив глаза, он прошипел:

— Значит, поединка хочешь, тварь?! Хорошо! Будет тебе поединок! — и приказал охране: — Освободить! Вернуть оружие!

Державшие парня охранники шагнули в стороны, после чего вместе с остальными товарищами, вежливо оттеснив других благородных, стали в замкнутую цепь, ограничив пространство для предстоящей схватки.

Парень поднялся на ноги, подобрал своё оружие и, повернувшись лицом к противнику, принял нечто отдалённо напоминающее боевую стойку. Лемантан, увидев это, презрительно фыркнул. Молниеносным движением выхватив из-за спины меч, он несколько раз крутанул его в руке, превратив в размытый, басовито гудящий диск. И, уловив мелькнувшую в глазах противника неуверенность, оскалился:

— Что, сучонок, уже обосрался?! Поздно!!! За свои слова нужно отвечать! И ты ответишь! По полной!!! А потом я найду твою шлюшку и отдам в самый грязный бордель, какой только существует под небом Иссаритана! — и рявкнул ответную ритуальную фразу: — Я, криттер Демас Лемантан, принимаю твой вызов, червь!

Стоило только последнему слову слететь с губ Лемантана, как совершенно выведенный из душевного равновесия деревенский увалень, держащий свой меч, будто дубину, внезапно исчез. Теперь на его месте в Круге Поединка в расслабленной позе стоял абсолютно бесстрастный воин с ледяной стужей в светло-серых глазах, от которого буквально веяло смертельной опасностью. Его меч, крутанувшийся в положение атаки с не меньшей скоростью, чем до этого меч Лемантана, теперь казался не потешной убогой поделкой, а свирепым хищником, жаждущим крови жертвы. Криттер, ошалевший от столь невероятного преображения, почувствовал, как по позвоночнику прошёлся сгусток холода.