Идеальная подстава

— Ну как же, уважаемая. Меня сюда по рекомендации отправили. Дело-то серьезное. Говорят, только ваш милейший господин Иванов и может помочь. Говорят, что он — редчайший представитель своей профессии. Что справлялся даже с самыми сложными случаями, когда остальные медиумы, гадалки не брались. Да и что эти медиумы и гадалки — тьфу! Не верю я в них. А в господина Иванова — верю. Сам Борис Юрьевич Ветлужанский, зам мэра по вопросам культуры, попросту сотрясать воздух не станет. — Старичок вдруг осекся и скомкал в руках шляпу. — Или вранье все это? Или обманули люди? Вы уж мне как есть ответьте. Дело-то серьезное.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы переварить известие о том, что 'моего милейшего господина Иванова' рекомендуют представители администрации. А что, если Ветлужанский — Магистр? Ведь всем известно, что к власти обычно приходят нечистые на руку люди, замешанные в темных делишках. Я мысленно поставила себе галочку напротив этого имени и занесла в папку 'подозрительные субъекты', как обычно делала с сортировкой документов в компьютере.

Профессор Баранов ждал ответа с мольбой в глазах. Ну и как мне ему признаться, что понятия не имею, правду ли говорят о Барте, и вообще, впервые слышу, что он — 'редчайший представитель'? Проведя ночь возле его храпящего тела, когда в дверь вот-вот мог постучаться кровожадный вампир, поутру я считала, что Барт — редчайший... впрочем, я смогла взять себя в руки.

— Думаю, вам стоит убедиться в этом самому, — выдавила я улыбку. — Позвольте минутку, скажу, что вы пришли.

— Конечно-конечно, — снова раскланялся старичок.

Он присел на стул, держа спину абсолютно ровно, положил шляпу на колени и, судя по лицу, приготовился ждать сколько потребуется. Я взяла со стола свое заявление и отправилась в кабинет к 'редчайшему'.

Ну вот. Догадки подтвердились.

'Мой милейший господин Иванов' в неизменном льняном костюме спал на широком кожаном диване. Он лежал на спине и из-за двухметрового роста не помещался в длину, поэтому одна нога, которая ближе к спинке дивана, была согнута в колене, а другая — спущена на пол. Одну руку Барт закинул за голову, другую — свесил вниз. Рукав пиджака задрался, и солнечные блики играли на циферблате 'Картье'. Прикрытая белой рубашкой грудь мерно поднималась и опадала. Мой начальник был просто воплощением мужественности и сексуальности. Редчайшим воплощением, я бы сказала.

Напомнив себе, что Барт — козел и наркоман, я пошла его будить.

Это оказалось не так-то просто. Похоже, он опять укололся. В ту ночь, когда я увидела, что начальник вводит себе непонятную жидкость, его невозможно было разбудить до утра. Вот и сейчас то же самое. Начав с легкого потряхивания за плечо, я перешла к более ощутимому тормошению. Результата — ноль. Ну не пощечины же ему давать, в самом-то деле! Хотя руки чесались.

Да уж, профессору Баранову придется прийти в другой раз. Скажу, что у шефа срочный звонок, и он будет занят до вечера. Чушь, конечно. Но вряд ли почтенный Виталий Витальевич будет сомневаться в моем честном слове. Не того воспитания человек. Почему сейчас люди не такие? Жить было бы гораздо проще.

Барт повернул голову ко мне и слегка засопел. Как и той ночью, я не смогла удержаться. Провела кончиком пальца по его чистому лбу, описала дуги бровей, прошлась по идеально ровной переносице, оцарапалась о едва пробивающуюся, но острую щетину. Редчайший. Ох, не то слово!

Когда я медленно обводила контур его нижней губы и все глубже тонула в неприличных мыслях, Барт открыл глаза.

С перепуга я чуть не рухнула с каблуков. Отдернула руку и резко выпрямилась. Провалиться мне на этом самом месте!

— Мария Николаевна? — его зрачки расширились, потом сузились.

Откашлявшись, начальник сел и одернул пиджак. Похоже, Барт был смущен не меньше моего. Хотя, ему-то чего смущаться? Это не он трогал мои губы в тот момент, когда я проснулась. Мама дорогая! Надо же так опростоволоситься!

— К вам посетитель, — буркнула я и сунула ему свое заявление. — И еще вот. Подпишите.

Барт принял лист бумаги, пробежался по нему взглядом. Когда поднял голову, в незабудковых глазах сверкали золотистые насмешливые искры.

— Женевская конвенция по правам человека? Вы серьезно?!

— Серьезнее некуда, — сложила я руки на груди. — Я увольняюсь. И отрабатывать две недели не буду.

Барт встал во весь свой рост, неторопливо подошел к столу, положил заявление, взял с подставки 'Паркер'. Уперевшись левой рукой в столешницу, наклонился над листом бумаги. И вдруг повернул голову.

— А что за посетитель?

— По этой вашей части посетитель, — проворчала я, неотрывно следя, как острие 'Паркера' зависло в воздухе в нескольких сантиметрах от места, где должна стоять подпись.

— По какой этой моей части?

'Паркер' качнулся и взмыл чуть выше над бумагой. Я скрипнула зубами.

— По этой вашей части. Джедайской. С подсовыванием фонариков и световых бомб 'Звездочка'.

Барт отложил ручку и выпрямился. На его губах играла улыбка.

— Мария Николаевна, я не могу вас уволить. Вы слишком много знаете.

— И кто в этом виноват? — огрызнулась я. Уж очень мне его последние слова не понравились.

— Я виноват. Просто не успел загладить вину.

Барт обошел стол, открыл верхний ящик и выложил оттуда одну за другой две пачки денег, запечатанных банковской лентой. Не удержав любопытства, я вытянула шею. На верхней банкноте стоял номинал '1000'.

Божечки, да тут две мои годовые зарплаты!

— Как я и обещал, вознаграждение за ваш труд. Вы очень мне помогли и прекрасно справились.

Ага. Если перевести на русский, это значит, что меня чуть не съели три оборотня и один вампир.

— Не нужны мне ваши деньги, — ну вот, несу чушь, а все потому что гордость глаза застилает, — моих потраченных нервов никто не вернет.

Брови начальника поползли вверх, и весь он стал таким виноватым-виноватым, что мое самолюбие даже прекратило попискивать от вида его идеальной красоты и злорадно ухмыльнулось.

И в этот момент в дверь поскреблись. Я вздохнула. Ну, вот вам и воспитание. Только что Барт был тепленьким, бери и коли: кто такой Магистр, зачем на самом деле я была нужна на том вечере, что он вводит себе в вену и что за редчайшая профессия? Ан нет! Баранов Виталий Витальевич, собственной персоной, устал ждать, видите ли.

Дверь приоткрылась, и показалась седая голова профессора. Он посмотрел на Барта с почти раболепным обожанием.

— Я глубочайшим образом извиняюсь... господин Иванов?

В глазах Барта промелькнула настороженность.

— Да, это он, — устало протянула я.

Ну вот, и заявление мне не подписали, и ответов на вопросы не дали.

— А-а-а, Машенька Николавна, — старичок обратил внимание и на меня, — я бы ни в коем разе не позволил себе врываться. Да только... нервишки пошаливают. Ох, возраст, — он вошел и тяжело оперся на дверную ручку. — Сердце покалывает. Не мог я больше ждать.

Мне стало жаль беднягу. Я подошла, подхватила его под руку и помогла пройти до дивана, где только что потревожила сон 'редчайшего'. Сам Барт оперся бедром о край стола и сложил руки на груди, следя за нашим передвижением.

— Чем могу быть полезен? — спросил он, когда мы с Виталием Витальевичем уселись.

— Это профессор Баранов, — пояснила я и хотела встать, но старичок меня удержал.

— Машенька Николавна, не уходите. Когда вы рядом, я не в таком треволнении. Дело-то серьезное.

Я вопросительно взглянула на Барта. Он коротко кивнул, мол, оставайся. Меньше всего мне хотелось снова вмешиваться в темные делишки, но профессор выглядел так, словно его и впрямь сейчас хватит удар от нахождения перед такой крупной птицей, как 'милейший господин Иванов'. Пришлось остаться. Тем более, Виталий Витальевич мертвой хваткой вцепился мне в руку — не оторвать.

Старичок вынул из кармана пальто белоснежный платок с кружевными краями, на вид очень женский и пахнущий каким-то одеколоном, утер лоб и только потом приступил к рассказу.

— Знаете ли вы бывшую дачу графа Суровикина?

— Дом с часами? — удивилась я.

Дореволюционное двухэтажное здание, считавшееся памятником архитектуры, но так и не получившее это звание, располагалось в старой части Новоприморска, неподалеку от кладбища. Во время войны многие из соседних зданий, где тоже в свое время жили графья и купцы, разбомбили и сравняли с землей. Сейчас на их месте стояли саманные 'халупки' послевоенного жилого фонда, в которых обитали, в основном, старики или пьяницы. Дача же графа Суровикина, или дом с часами, как называли ее местные жители за небольшую башенку с циферблатом, выстояла несмотря ни на что. Я не часто бывала в том районе, но, каждый раз проезжая, машинально отмечала, какое время показывают стрелки на башенке здания, утопающего в зелени старого сада. Часы всегда шли точно.

Барт, по-видимому, понял, о каком доме речь, потому что совсем не удивился.

— Да, дом с часами, — закивал старичок. — Там живем мы с внучкой. Жили... до недавнего времени.

— И что же случилось? — спросил начальник, впервые проявив заинтересованность.

— Вы поймите, — с горячностью продолжил профессор, — дом мне пожаловали от администрации. Давно еще, в девяностых. Помню, у Бориса Юрьевича Ветлужанского тогда жена в квартирно-правовой службе начальником была. И сказал он мне: 'Виталик, сейчас все разворовывают. Давай хоть мы защитим культурное наследие'. И мне выписали дачу Суровикина.

Барт сделал нетерпеливый жест, мол, опустим лирику, ближе к делу, но старичок обиженно поджал губы.

— Нет, вы дослушайте, милейший господин Иванов. Дело-то серьезное. Дом-то мне выписали. Администрация сама о нем заботилась. Где побелят, где подкрасят. Механизм часовой регулярно проверять надо. Моя задача была только жить там, ремонта по своему нраву не делать, да не продавать исторический памятник никому. Олюшка тогда, в девяностых, только родилась...

— Это ваша внучка? — поинтересовался Барт.

— Да. Моя рыбонька. Моя красавица, — на старческом лице отразилось горе. — Ведь с рождения ее не нянчил. А теперь от сердца оторвать не могу. С родителями в новостройке жила. А я жил в том доме. Клавдия Матвеевна моя померла от инсульта. Век вековал. Сын мой в катастрофе-то с женой разбился в прошлом году, квартиру-то сестра его жены и отсудила. Ведь не положено ей было! А отсудила. Взятки, всюду взятки...

Профессор снова вынул платок и промокнул уголки глаз. Я с сочувствием пожала ему руку. Бедный. Потерял сына, на старости лет вынужден один воспитывать внучку.

— В общем, приехала ко мне жить Олюшка моя горемычная. Глянул я на нее — ох, красавица! Волосы золотые до пояса, глаза большие умные, лицом что Петр мой, сын покойный. Студентка, отличница. Парни за ней толпой бегали, я волновался. А она, бывало, сядет, за руку меня возьмет, как Машенька Николавна сейчас держит, и говорит: 'Деда, да рано мне еще женихаться'.

Я покосилась на него с сомнением. Если такая красавица, то 'женихаться' никогда не рано. А то, как в моем случае, может стать слишком поздно. Наверняка, внучка просто успокаивала деда. Вон, какой впечатлительный.

Барт откашлялся.

— Я не совсем понимаю суть вашего дела, профессор.

Баранов испуганно скомкал платок.

— Так заболела Олюшка моя! О том и речь! Как в дом ко мне переехала, так и заболела. Сначала плохо спать стала, метаться во сне, кричать. 'Деда, деда, серые люди ходят'. Думал, от переутомления у нее кошмары, сессию тогда сдавала. Или от телевизора. Там черт-те что нынче показывают.

Барт чуть подался вперед. Почти неуловимо, но я почувствовала, как что-то в нем изменилось. Как будто он уже начинал понимать, с чем пришел к нему старик.

— А потом и вовсе моей Олюшке плохо стало. Не ест, не пьет. Ногти отрастила, дерет себя ими. До крови. В спальне заперлась, меня не подпускает. 'Деда, люди из зеркала ко мне ходят'. Вот что давеча выкрикнула. И все. Подсказали мне, что тут нечисто дело. Специалист нужен. Особенный. Как вы.

— И когда это началось? — с напряжением в голосе спросил Барт. — Сразу как переехала?

— Нет, не сразу. Сначала хорошо было, полгода где-то душа в душу прожили. А потом и началось...

— И вы жили в этом доме столько лет и ничего сами не замечали? Ни постукивания, ни скрипов, ни кошмаров?

Профессор задумался.

— Постукивания всегда были. Особенно по ночам. Да поскрипывания. Но дом-то старый. Культурное наследие. Все ветхое, все держится на честном слове. А кошмаров не было. Да и бессонница с годами у меня началась. Когда не спится, я книжку читаю да чаек потягиваю. Сам в саду лимонную мяту выращиваю. Олюшка очень такой чай любит...

Старичок выговорился и замолчал. Барт поглаживал мужественный подбородок и о чем-то размышлял. Я ни черта не понимала, кроме одного — тут какая-то подстава. И все же профессора было жаль. Страшно даже предположить, что за 'нечто' овладело его внучкой и так пугает ее. Но случись такое с кем-то из моих близких... это же ужас! Как помочь? Куда бежать? Может быть, Барт действительно последняя надежда? Он ведь в этом понимает. Не зря у него такое задумчивое выражение лица.

Начальник молчал и думал так долго, что Виталий Витальевич снова разволновался.

— Так вы знаете, что с моей Олюшкой, господин Иванов? Вы сможете мне помочь? Потому что Борис Юрьевич Ветлужанский сказал...

— Да, я знаю, что с вашей внучкой. Нет, помочь не смогу, — отрезал Барт.

Он отлепился от стола, обошел его и сел в кресло, всем видом показывая, что разговор стал внезапно ему неприятен.

— Как?! — вскричали в один голос мы с профессором.

Барт поморщился.

— Ваша внучка попала под власть некоей... субстанции. Которая нашла вход в наш мир через зеркала в вашем доме. На начальной стадии, то есть когда вам казалось, что еще ничего не происходит, а на самом деле уже происходило, я порекомендовал бы вам бежать оттуда. И вы могли бы ее спасти. Но судя по описанию того, что творится сейчас... слишком поздно.

— Зеркала?! И что же делать? — из выцветших глаз Виталия Витальевича покатились по морщинистым щекам крупные слезы. — А если их разбить... эти все зеркала.

Барт покачал головой.

— Это поможет ненадолго. Вы ведь не будете вечно держать Ольгу взаперти, в комнате без зеркал и любых отражающих поверхностей. А стоит ей выйти на улицу и увидеть свое отражение да хотя бы в окне проезжающего автомобиля, как все начнется снова. Субстанция уже в ней. Через зеркала она просто вытягивает из своего мира другие субстанции, чтобы совместно кормиться вашей внучкой.

— Но почему они... эти субстанции... напали на нее? Я прожил там двадцать лет и меня не тронули!

— Потому что вы уже не молоды. С вас многого не возьмешь. Хотя над причинами вашей бессонницы тоже стоило бы поразмышлять. Как и над смертью вашей супруги, если это случилось в том же доме. А Ольга — молодая.

Слезы старика капали ему на руки. Я разрывалась между ужасом от услышанного и опасением, что Виталия Витальевича сейчас хватит сердечный приступ.

— Но как же... господин Иванов! Вас же... порекомендовали! Я же... не с улицы пришел! Моя пенсия невелика, но я еще подрабатываю, беру студентов, у меня есть сбережения. Я знаю, что ваши услуги стоят дорого. Но я готов заплатить сколько угодно! Назовите сумму! Назовите!