Завлаб

Но в любом случае: для того, чтобы с единицей флота стряслось нечто гадкое на море, нужно, чтобы судно туда попало. В нашем случае на такое требовалось время. Ну хотя бы на достройку того, что для парагвайского флота могло числиться 'судном океанского класса'. Но не только для этого. Даже лица, далекие от морских дел (вроде Тамары Ивановны), понимали: со спуском плавательного средства на воду дело не заканчивается. Нужны: навигационное оборудование, палубные механизмы, вооружение... да бог весть что еще. Правда, существовал предмет оборудования, относительно которого решительно все причастные сказали: 'Нам такое не надобно'. Это был рояль в кают-компанию. Зато все нужное требовалось не просто доставить на борт, но и смонтировать, да еще опробовать. А относительно запасов что скажете? Невежды могли бы предположить, что речь идет о продовольствии и воде. Как бы не так! Чертова (чтоб не сказать хуже) куча запчастей. Приспособления и материалы для ремонта. А если есть вооружение, то и боеприпасы к нему надо захватить.

Между тем события развивались себе независимо от флотских дел. В Асунсьон прибыл вызванный из Европы врач — один, увы. Зато это был доктор Михайловский. С собой он привез предмет гордости: тщательно упакованный микроскоп. Гонор этого спецалиста несколько поувял, когда он разглядел и потрогал имеющиеся в лаборатории микроскопы. Но Корольков немедленно утешил врача.

— Дорогой Станислав Иванович — доктор Михайловский имел польские корни, и отчество у него было руссифицированным, — наше оборудование совершенно не предназначено для изучения биологических объектов. Извольте глянуть: оно работает на отражении, поскольку имеет дело с полированным и травленым металлом. А вот ваш позволяет изучать объекты на просвет. И потому именно ваш микроскоп будет ценнейшим инструментом для исследования микрорганизмов Кроме того, можем предложить неорганический краситель для выделения объектов исследования цветом...

Это было чистой правдой. Девушки под началом Тамары Ивановны сумели синтезировать метиленовый синий краситель — а он употреблялся для подкрашивания биологических препаратов и в начале двадцать первого века.

А хитрый замзав продолжал играть роль змея-искусителя:

— Вот, изволите ли видеть, разработанный нами препарат изониазид, эффективный против туберкулеза. По крайней мере, мы так считаем.

На свет божий появились бутылочки с этикетками. К большому удивлению доктора, надписи были напечатаны, а не написаны вручную.

Коварный соблазнитель продолжал:

— Но для того, чтобы вы смогли ввести во врачебную практику этот препарат и прославиться на весь мир, нужны достоверные данные о его эффективности. Тамара Ивановна подготовит вам данные по...

Доктору рассказали о происхождении самого лекарства и сведений об его действенности против именно туберкулеза. Пришлось также объяснить, откуда взялись такие сведения, а также носители таковых. Разумеется, все попаданцы были представлены. Отдать должное: выводы Михайловский сделал сам, не дожидаясь подталкиваний.

— Так что же, дама и господа, мне, следовательно предстоит провести исследования эффективности? Но ведь проверять надо... хочу сказать, для этого нужна диагностика.

Корольков имел в рукаве... нет, не туза, но козырного валета — точно. Он не пожалел ресурсов на распечатки.

— Прошу убедиться... вот описание процесса получения туберкулина... это препарат для диагностики туберкулеза... имеем также подробное описание туберкулиновой пробы... а это план эксперимента... обратите внимание, опробование изониазида предусмотрено для групп пациентов с заведомо положительным и отрицательным диагнозом ... заметьте, прослушивание легких никто не отменял.

Замзав ничего не сказал о работе группы стеклодувов и прибористов, которые трудились над созданием рентгеновских трубок. Работа была, к слову молвить, близка к завершению, поскольку описание конструкции существовало. Правду сказать, в лаборатории имелись запасные трубки, но, увы, по параметрам излучения они не подходили для медицинских целей. Планировалось создать установку для флюорографии, поскольку по многим показателям она была дешевле и проще классического рентгеновского аппарата. Но широкое обнародование этой информации не планировалось.

— Значит, придется для начала учиться, — резюмировал врач.

— В самую точку, Станислав Иванович. Вам ведь уже показали вашу комнату? Как, еще нет? Вот же разгильдяи. Ладно, следуйте за мной... вот она. Особо подчеркиваю: помещение лишь для жилья, а работать будете в лаборатории. Пропитание, само собой, за наш счет. Так вот, учиться вам придется не только новейшим веяниям в медицине, но и языку. Испанским вы ведь не владеете, так? Будет вам преподавательница, она же переводчица.

— Женщина?

Для несколько старомодного доктора само существование учителя женского пола было потрясением основ. А собеседник методично добивал:

— Ну нет, не женщина. Девушка двенадцати лет от роду. Знает, кстати, шесть языков. Нет, путаю: семь, считая латынь. Одновременно вы ее подтянете в специальных терминах. Немецкий язык тоже нужен, но ведь вы обучались в Данциге? Так полагаю, что с этой стороны нам беспокоиться не о чем. Но это не все.

Корольков сделал чуть нарочитую паузу.

— Теперь расскажите о ваших особенных умениях.

Михайловский удивился без всякого притворства и облек эту эмоцию в слова.

— Ну вот, например, — терпеливо разъяснил собеседник, — в Данциге, возможно, приняты поединки на шпагах среди студентов. И если вы имели практику...

— Понял, я все понял, — радостно ответил врач. — Да, будучи студентом, я ассистировал доктору Каппельманн в лечении резаных ран. Немалый опыт, скажу без хвастовства, но касался он лишь резаных ранений лица и отчасти головы. И еще диагностика среди... кхе... девиц легкомысленной профессии... ну и лечение иногда.

Про себя Корольков отметил, что в отличие от современного русского языка, в лексике Михайловского иностранные имена и фамилии не склонялись. Тогда это было принято.

Вслух же он восхвалил дополнительные умения доктора и с выраженным почтением заметил, что они, без сомнения, будут весьма востребованными в условиях Парагвая.

Тут доктор еще раз удивился.

— Как так? Неужели ваша страна воюет?

— Вооруженные стычки случаются регулярно, — уверенно, хотя и чуть неопределенно отвечал господин Корольков. — Но возможно и нечто более сепрьезное. Это Южная Америка, доктор. Вот почему в ваши учебные курсы будет включено изучение огнестрельного оружия. Оно, между прочим, существенно отличается от европейского и российского.

— Отличается? Чем же?

Тут доктор поспешно поправился:

— Наш сосед, надобно вам знать, был заядлым охотником, ну и меня кое-чему научил. Я даже стрелял порою из его ружей.

Последняя фраза была произнесена с плохо скрытым самодовольством.

Корольков чуть поколебался, но решил, что предварительная информация раскроет немногое.

— Вот, извольте глянуть, пистолет нашей конструкции.

Последовала неполная разборка оружия.

Отдать справедливость Михайловскому: суть новизны он уловил быстро.

— Так... сколько этих ваших патронов влезает?... ага, понял... выходит, что затвор оттягивается назад, а на обратном ходе патрон идет в ствол... Ну, господин Катринецкий, наш сосед, он упоминал при мне о новейших североамериканских револьверах — так он их называл — у тех шесть зарядов в барабане. Но у него их не было, в наших краях они стоили дороговато, да и не особо нужно такое. Что ж, Владимир Федосеевич, буду вашим прилежным учеником.

— Не обещаю быть вашим учителем, Станислав Иванович, мое время принадлежит не только мне, но кто-то из наших станет вас обучать. Уж это точно.

Но для начала доктор засел за медицинские записи (книгами их назвать было, пожалуй, нельзя) и за испанский.

Можно ли еще до проведения ходовых испытаний сказать, что корабль (или хотя бы судно) вошел в строй? Нет — и это подтвердит любой знающий моряк. А в данном случае — тем более. При этом налицо были отягчающие обстоятельства, а именно: навигационное оборудование было опробовано лишь частично (радар надлежало проверить на ходу), не вся бортовая машинерия прошла испытания — в частности, брашпиль с электроприводом, а равно водяные помпы еще только предстояло проверить. И, что было едва ли не худшее: обученность экипажа выглядела весьма сомнительной. По всем этим причинам капитан Васильев твердо решил, что предстоящий рейс, если его можно было так назвать, продлится, самое большее, десяток дней — считая, разумеется, затраты времени на поход к заливу Ла-Плата и обратно. А поскольку избытком бесшабашности командир не отличался, то приказал взять припасов на месяц полной автономки. И это решение было полностью одобрено руководством Эсперанцы.

Погода благоприятствовала испытаниям. Так думал весь экипаж, за исключением, может быть, старших офицеров. И уж точно более суровых условий жаждал сам Васильев. Как бы то ни было, он первым делом приказал разметить на планшете мерную милю — при том, что береговые ориентиры были превосходно видны — после чего отдал сакраментальную команду: 'Самый полный вперед!'

Королькову в ходе испытаний досталась не очень-то почетная и уж точно нудная задача: фиксировать результаты. Он и делал соответствующие записи в специальном журнале. И действия эти сопровождались непозволительной для старшего командного состава реакцией. Другими словами, мимика Владимира Федосеевича отнюдь не выражала довольства кораблем. Формально говоря, проектная скорость была достигнута, даже превышена: лаг показал двадцать шесть и четыре десятых узла, и секундомер это подтвердил. Но деготь в мед были добавлен, причем не одна ложка.

Первым пятном на горизонте был фрегат под британским флагом. Вроде как тот шел себе по своим делам, но почему-то переложил руль. Не то, чтобы агрессивные намерения явно читались. Скорее налицо было обыкновенное любопытство. И ради этого англичанин сблизился на дистанцию чуть более полумили. Сигнальщик доложил о названии немедленно после того, как сумел его прочитать. И оно оказалось знакомым: 'Тандерберд'. Впрочем, англичанин выказал военно-морскую вежливость: отсалютовал флагом и выстрелом из сигнальной пушечки. Капитан 'Корморана' ответил тем же. Правда, орудие было отнюдь не сигнальным, но у кого из нас нет недостатков? И тут же британец лег в дрейф.

Конечно, не обошлось без ворчливого:

— Опять этого англичанина принесла нелегкая...

— Ничего не сделаем. Неизбежная на море случайность.

— Я прикажу быть в полной готовности.

Однако никаких враждебных движений от англичанина не наблюдали. Он всего лишь смотрел.

Вторым нехорошим знаком стала заметная вибрация. Она, собственно, проявилась лишь при скорости двадцать три узла, но замзав не преминул особо отметить этот факт. Впрочем, при уменьшении скорости вибрация почти сошла на нет. А там тяговые электродвигатели были и вовсе остановлены. 'Корморан' лег в дрейф.

Васильев приказал продолжать испытания. Следующим пунктом стала проверка брашпилей. Якоря полетели в воду. Глубины в том месте были порядочными (по эхолоту — сто двадцать метров), так что, по мнению командира, вытравливать якорные цепи до жвака-галса не имело смысла. Поступила команда 'Поднять якоря' — и она была исполнена.

Помпы одновременно прошли опробование, хотя воды в трюмах набралось всего ничего.

Брашпили не подвели: цепи были выбраны, якоря встали на местах в клюзах. 'Корморан' начал разворот на обратный курс. Ту же мерную милю предстояло пройти еще раз, но со включенным радаром.

А 'Тандерберд' лежал в дрейфе и смотрел.

— У нас нет выбора, — почти нейтральным голосом промолвил Корольков, — мы обязаны испытать радар на полном ходу.

— Отложить испытания? — голос капитана был полностью нейтральным.

— Нет резона. Англичане могут пустить в ход свою агентуру. И потом: фактор времени. Вы же говорили, Петр Никодимович: откладывать тот самый дальний поход нельзя по... погодным условиям.

Замзав хотел сказать 'метеорологическим', но в последний момент счел это слово чересчур книжным.

— В таком случае, Владимир Федосеевич, я отдам приказ на полный ход. А вы хотели приглядеть за прибором, не так ли?

— Так точно.

— Курс сто двадцать. Самый полный вперед!

Как и ожидалось, на мерной миле лаг показал то же значение, что и раньше, а скорость по секундомеру оказалсь даже чуть большей: двадцать шесть узлов с половиной. Командный состав дружно приписал эту разницу течению; в заливе оно было совсем незначительным, но все же не нулевым. А вот вибрация никуда не делась.

Гораздо большую тревогу вызвало поведение радара. Его оператор, мичман Рохас, высказался на почти чистом русском языке:

— Похоже, искрит от вибрации где-то, Владимир Федосеевич. Картинка становится нечеткой.

— Сейчас попробуем проверить... Петр Никодимович, прикажите постепенно снижать скорость до двадцати узлов. У оператора радара репитера нет... хочу сказать, он скорость не контролирует, ну так я ему буду диктовать.

Не прошло и пяти минут, как стало ясно: размытие картинки на радаре с очевидностью связано с повышением вибрации.

На всякий случай капитан приказал лечь в дрейф.

— Умберто, как ты думаешь: можно это исправить прямо здесь, в море?

Мичману явно польстило такое внимание к его познаниям. Ради солидности он напустил на физиономию задумчивость, прочистил горло, выдержал паузу и, наконец, выдал:

— Сеньоры, мне кажется, что причина в коннекторах желтой и зеленой линий. Если так, то опасаюсь, что придется менять конструкцию. Это лишь в Эсперанце сделать можно. Но, конечно, проверить надо все контакты. Кое-что предлагаю проверить прямо в море. По схеме: здесь, здесь и здесь.

И довольный собой мичман ткнул пальцем на разложенную на столике схему.

— Да, и еще: ведь характеристики самой антенны могут измениться из-за той же вибрации.

По всем этим причинам 'Корморан' прошелся по мерной миле еще шесть раз. И каждый проход сопровождался спорами.

— ...и потом, вы сперва докажите, что вибрация изменяет характеристики...

— ...можно поставить опыт в лабораторных условиях. Наши испытательные машины способны дать вибронагрузку...

— ...да какие там двадцать? И пяти тонн хватит...

— Умберто, ты сам проверял эти коннекторы. Про твоим же словам, приложение боковой нагрузки...

Дискуссию оборвал Корольков:

— Ша, ребята! Вы забыли о факторе времени. Ставлю вопрос. Что нам нужнее: побыстрее выйти в дальний поход, пусть даже радар почти бесполезен на скорости двадцать три и больше — или же потратить с месяц и доработать конструкцию. Ну-ка?

Вопрос был поставлен ребром. Первым среагировал капитан Васильев:

— Тогда спросим присутствующих. По традиции, начинаем с младшего в чине.

Таковым был матрос второй статьи Мануэль Негрон, которого взяли в операторы радара не за знания, а за умение часами смотреть в экран, не отвлекаясь ни на что.

Парнишка проявил недюжинную выдержку и отвечал вполне твердым голосом: