Летописцы торопливо хватают и заносят каждое его бессмертное выражение на бумагу, а верховые ординарцы только стискивают челюсти, туго охваченные подбородником мехового кивера, и мысленно осеняют себя крестным знамением, прежде чем дать коню шпоры и сломя голову ринуться вниз по склону, чтобы в дыму и горящем пламени, доставить приказ его выдающегося и несравненного великолепия.
А началось всё, как и должно было начаться, согласно историческим летописям....
Утром 12 июня 1812 года. По трём мостам, наведённым через реку Неман, начали переправу полки самой мощной армии мира. По одному мосту шла пехота. По-другому конница. По третьему артиллерия и обоз. Французы и поляки, итальянцы и австрийцы, прусаки и испанцы, португальцы, голландцы, представители многочисленных германских княжеств. Войска двунадесяти языков — так называли русские эти войска вторжения, в количестве шестисот четырнадцати тысяч человек, переправлялись с одного берега на другой.
Большое, сучкастое, непонятно, где срубленное дерево, несло мутной водой по середине реки. Его прибило к переправе. Гулко ударило об опору. Развернуло плашмя. Зацепило у самой кромки пролёта, по которому шли пехотинцы. Спустя несколько секунд чудовищный силы взрыв вырвал одну из опор вместе с частью пролёта, подкинул в воздух, а затем ошмётками разметал по сторонам три десятка солдат. Нашпиговав осколками ещё около двадцати.
Оставшиеся в живых начали пятиться, толкаться, пытались устоять на ногах. Нетронутая взрывом часть пролёта не выдержала увеличения людской массы, обломилась, вместе с несчастными, резко ушла под воду. Вынырнула и обычным бревном поплыла в сторону второго моста. Через несколько минут, в образовавшийся проём вода внесла ещё одно дерево. Оно доплыло до второго моста. Зацепилось. Новый чудовищный взрыв. Новые разрушения и многочисленные жертвы. Через несколько минут третье дерево добило последний мост с движущимися по нему пушками и повозками. Не прошло и четверти часа. С переправой французской армии через Неман было покончено. Огромная военная компания, не успев начаться застопорилось в самом начале.
— Может кто-нибудь объяснит? — Наполеон обернулся к свите, и, как всякий раз, когда что-то шло против его воли, глаза его полыхнули на бледном пухлом лице, не хуже раскаленных углей. — Что за дьявольщина творится возле реки? Что, чёрт возьми, вообще происходит? Господа?!
Одни маршалы с искренней или наигранной озабоченностью уставились в свои походные карты. Другие, с удивлением, как будто до этого ничего не видели, повернулись в сторону переправы. Задумались, сжали до синевы губы. Третьи, самые тёртые, поднесли ладонь к уху — не расслышали или не разобрали вопрос, из-за шума и криков солдат, доносившихся с реки. Наконец, вперёд выступил полковник конных егерей — молодой, с длинными бакенбардами — который только что подъехал с сообщением. Лицо его в копоти, кивер сорван и потерян в толкучке, тёмно-зеленый мундир в нескольких местах порван, забрызган грязью, но сам он более-менее цел и невредим. Полковник, то и дело ошалело похлопывал себя по щекам, будто не верил, что остался жив после случившейся передряги.
— Продвижение войск несколько замедлилось, ваше величество.
Это ж надо было ему так изящно выразиться. Все равно, что сказать, к примеру: Людовик Шестнадцатый порезался при бритье, государь или Мария Медичи — была женщиной сомнительного поведения, государь.
— Что? — ядовитой змеёй зашипел первый полководец Европы. Он явно не оценил изящества и остроумия посланца. — Это по вашему несколько замедлилось? Да вы, что? Издеваетесь? Найти ответственного за охрану переправы! Немедленно!
— Слушаюсь, сир! — гаркнули в ответ сразу несколько голосов из свиты.
Наполеон мстительно прищурил глаза. Надул щеки. Обвёл всех презрительным взглядом. Засунул руку в прорезь сюртука. — Найти и расстрелять.
— И ещё! — он повернулся и зло наклонил голову, обращаясь сразу ко всем. — Чтобы к вечеру переправа была восстановлена!
Глава 1.
За месяц до произошедших событий, к 10-й корпусу, под командованием маршала Жака Макдональда, образованному из прусского вспомогательного отряда и нескольких польских, баварских и вестфальских полков добавился ещё один самобытный отряд в количестве двух сотен добровольцев из Дании.
.....
Чугунное, худое лицо, с выпирающими скулами, герцога Этьена де Шанса было перекошено. Он, в гневе, разбрасывая слюну, орал на полковника Карла Гроссена.
— Это возмутительное безобразие! Ты? Кто? Полковник или жалкая мокрица из сточной канавы? Вся армия готовится к войне. Ни сегодня — завтра, начнётся! А у тебя? Трёх дней не прошло, как эти чертовы датчане, появились в полку! А уже жалоб на них — складывать некуда.
Гроссен виновато скрючился, пожал плечами, не смело решил поправить руководство. — Месье генерал, на самом деле уже почти неделя, как маршал Макдональд лично попросил вас, а вы меня, включить их ко мне в отряд.
Начальство в приступе сжало кулаки. — А я что говорю! Семь дней! Семь! А они — эти, чумазые скоты! Кретины косоногие! Ежедневно пьяные, драные, бородатые и грязные как свиньи. Ты вообще следишь за ними?
— Так точно, месье! Не спускаю глаз. Ни на минуту. Хожу по пятам.
— Тогда почему они у тебя постоянно цепляются к полякам?
Полковник нервно сглотнул слюну. — Говорят, это личное, мой генерал!
Герцог подозрительно посмотрел на подчинённого. — Что может быть личного между рыбаками из полудикой северной деревни, у чёрта на окраине, и поляками из Бжесть-Куявски? Молчишь? Захотел под трибунал? Отвечай?
— Ваша светлость, всё началось с невинного разговора. Бомбардир второго полка Ер Шлюницкий назвал датского гренадёра Свена Свинтусона — свином свинтуса после того, как нечаянно запнулся об его ногу. А потом, поднявшись и потирая ушиб, он случайно добавил слово — "курва". Свен Свинтусен не остался в долгу и назвал Ера Шлюницкого. Шлюшкиным Ером Моржовым и тоже добавил слово "курва". Шлюницкий не смог перенести оскорбления и ударил Свена на отмажь ладонью по щеке. Тот, отмахиваясь, заехал Еру кулаком в ухо. После чего польский бомбардир упал на пол и потерял сознание. Когда пришёл в себя, решил отомстить — позвал на помощь солдат из своего полка. Свен в ответ привёл своих. В итоге семь датчан, так, слегка, немного, чуть-чуть, побили пятнадцать поляков, а потом разозлились и отколотили ещё два десятка пушкарей. Вот как всё было.
— И ты говоришь об этом так спокойно? У нас не сегодня — завтра Император начнёт войну. У него каждый солдат на счету. А у меня половина польского полка лежит в лазарете со ссадинами, переломами и ушибами из-за какого-то Свена Свинтусона?
— Никак нет, мой генерал. Всего треть. Остальные уже вернулись на место несения службы.
— И всё равно — это нарушение воинской дисциплины. За это положено наказание.
Полковник достал из-под одежды два увесистых мешочка. Положил на стол. — Месье генерал, датский князь предлагает замять дело. Не они первые начали. Убитых нет. Покалеченных, почти тоже. Выбитые зубы, разбитые носы, да вывихнутые челюсти — это не ранения. Даст бог, через неделю все будут здоровы.
Генерал строго свёл мохнатые брови. — Что? Взятка? Мне? Да, ты совсем ополоумел! Дать взятку? Герцогу Этьену де Шансу?
— Месье. Это не взятка. Это триста золотых наполеондоров.
На мешочки посмотрели жадным взглядом. Стараясь сохранять невозмутимый вид, произнесли... — Значит, утверждаешь, виноваты поляки? Они начали первыми? Обидели датчан? А те до последнего не хотели скандалить? Всячески уходили от драки? И было их меньше в три раза?
— Так точно, ваша светлость. Так всё и было. А ещё датчане согласились всё свое жалование, за первый месяц, передать в вашу личную казну. Они просили напомнить, что служат не за деньги, а просто сильно ненавидят русских. У них ненависть издревле. Те постоянно лишают их улова рыбы и воруют молодых, красивых девиц. А поляки, для нормальных датских парней, почти русские. Даже живут рядом.
Герцог махнул рукой, по-прежнему не сводя взгляда с золота. — Ладно. В последний раз. И ещё — сделай так... Как только начнётся война, чтобы эти бородатые варвары, в первом же бою попали под русские пушки. И чтобы от них не осталось ничего кроме фарша.
— Непременно. Так и поступлю, мой генерал.
* * *
В большой крестьянской избе, за длинным столом, в окружении своих умудренных жизнью старших воинов, восседал датский конунг Харальд Хитрый. Поправив на глазу повязку, (Результат ранения в кровавом бою, с большим количеством жертв.) посмотрел на присутствующих. Бородатые, заросшее по самые глаза лица, сурово смотрели в ответ. Вождь провёл рукой по карте с крупными значками, словно расправляя её, и подражая голосу своего одноглазого бога хитреца Одина, внезапно заговорил по-русски...
— Подведём итоги вчерашней встрече с поляками. Что удалось узнать: Неполный артиллерийский полк. Около шестисот человек. Сорок семь пушек.
Небольшой указкой двигали по карте. — Которые расположили, здесь, здесь и здесь. Другое хозяйство: повозки, обоз, кузнецы и прочие принадлежности находятся чуть дальше — здесь. Теперь начинается самое интересное. Телеги с бочками пороха вывезли и поставили, вот тут. За деревней, на отшибе. Недалеко от болота, в заброшенной местности, в лесу...
— Какие будут предложения, господа воители? Как помочь полякам избавиться от добра? Да так, чтобы раз и навсегда?
С лавки поднялся варвар, самый бородатый, кряжистый, помятый, как будто только, что вернулся из валгаллы. Он был олицетворением силы и жестокости. Такие люди и после смерти веками живут в сагах, песнях и жутких сказаниях скальдов. Поднявшись из-за стола, он так сильно насупил брови, показалось глаза почти утонули в глазницах.
— Предлагаю, ночью вырезать поганых, к такой-то едрёной матери. Их всего шестьсот человек. Для нас, это смех и развлечение. Пройдёмся как нож сквозь масло. Даже не вспотеем. — Воин призывно осмотрел присутствующих. — А что? Место дикое. Глухое. Пока узнают, что — почём. Пока разберутся, кто — кого. В последнюю неделю идут сильные дожди. Никто ничего не найдёт, даже если захочет. Следов к утру не останется.
Князь пристально посмотрел на бородатого бармалея. Скривился одними уголками губ. — Неплохая идея, Хермод. Но! У нас, только вчера, был скандал с поляками. Поэтому, даже, если ничего не найдут, подумают в первую очередь на нас. Прямых доказательств, нашего участия, нет. Однако подозрение останется. А нам оно не нужно. Так, что резать поляков пока не будем.
Князь окинул взглядом северных воинов. — Ещё предложения?
С места ответил худой, длинный, плоский как колодезный журавль варвар. С редкой козлиной бородкой. — Я предлагаю сжечь конюшни. Конечно, жалко лошадушек. Но, война есть война. Пушки у них тяжелющие. Двенадцатифунтовые. Каждая весит больше тонны. Без коней не уйдут никуда. Будут сидеть на месте, либо, пойдут в пехоту, под пули, но уже без пушек.
Князь погладил подбородок. Погонял воздух между щёк. — Хороший вариант. Только армия у Наполеона большая. Найдут коней для пушек в другом месте. Так, что вряд ли, задержим на долго. День, два — не больше.
— Ваше сиятельство, — потянул руку самый молодой из воителей с длинными белыми волосами, собранными лентой в узел. — Давайте взорвём боеприпасы. Повозки с порохом вывезли за село, поставили у болотца. Место тихое. Подойдем незаметно, снимем охрану. Сделаем все дела. Взорвём бомбу на расстоянии. Трах-Бабах. Всё сгорит. Пушки останутся без пороха. Проку от них никакого.
Князь задумчиво погладил подбородок. Прищурил глаза. — Хеймдалль, твоё предложение самое интересное. Но, порох тоже можно доставить быстро из другого полка. — Он ткнул указкой в карту. — Недалеко, стоит фламандский артиллерийский полк. У них тоже есть пушки и до чёрта пороха.
Молодой воин пободал головой воздух, словно привлекая хорошие мысли. Пощёлкал пальцами.
— Ваше сиятельство, давайте взорвём и тех и других. Одновременно по времени. Я был с ребятами недавно возле фламандского полка. Облазил каждый куст. Охраны никакой. Полночи один часовой ходит по кругу. Полночи другой. Разделимся на две команды и взорвём сразу два склада.
— Хорошая идея, — дружно заголосили присутствующие. — Умница, Хеймдалль! Мать твою взашей — не зря раньше был гусаром! Всё-таки общение с конями — дорогого стоит! Разнесём, к чертям собачим, сразу два склада. И пусть думают друг на друга. И вообще! Порох и поляки вещи не совместимые.
Конунг слушал реплики боевых товарищей. Молчал. Думал. Взвешивал варианты. Иногда, в раздумьях, барабанил пальцами по столешнице. Все смотрели на него, ожидали ответа.
Наконец он выдохнул. — Нет. Сильно громко, заметно. Можем привлечь внимание. Предлагаю действовать по-другому. Хитро, тихо, скрытно...
.....
Две тёмные, укутанные с ног до головы длинной одеждой, в широкополых, опущенных на самые глаза шляпах, неприятные личности, выглянули из-за угла. Увидели проходящего солдата фламандского полка.
Позвали его. — Эй, сервисант? (Служивый. Пол). Подойди. Есть дело.
— Кто, я? — осмотрелись в пространстве.
— Да, матка боска! (Матерь божья. Пол). — Выругался высокий. Выступил вперёд, закрыл собой товарища. — Конечно, ты. Сюда, иди.
Солдату было неприятно общаться с незнакомцами. Но, он находился недалеко от территории расположения полка. Был ясный день. Рядом прогуливались прохожие. Пересилив себя, подошёл и осторожно спросил. — Слушаю?
Высокий спесиво поднял руки и пересыпал из одной ладони в другую горсть монет. — Смотри, что есть? Хочешь заработать?
Парень сглотнул слюну. — Хочу. А что надо делать?
— Можешь вынести и продать небольшой бочонок с порохом?
Служивый изменился в лице. Из розового оно превратилась в красное. — Господа, вы в своём уме? Я писарь при штабе, а не артиллерист. И вообще, это очень опасное дело. За такое могут повесить.
— О, матка боска! — Второй незнакомец попытался поймать парня на "слабо". Поднял огромную лапищу. Переплел пальцы, с хрустом сжал их. — Боишься? Так, и знал, что ты трус! Все фламандсы трусы! Хотя... что такого? Незаметно взять с телеги бочонок. Принести, отдать нам. За это получишь... пять серебрух!
— Как же я принесу? — писарь по-прежнему стоял на своём. — Там, охраны — как сельди в бочке. На каждом шагу по три — четыре человека. Все вооружены. Смотрят, глядят. Если, что — сразу готовы скрутить.
Высокий снова выступил вперёд. — Какая охрана? Один калека у крайней повозки. Больше нет никого. Подошёл, тихо взял и ушёл. Всыстко! (Всё! Пол). Получил хорошие деньги. И в трактир... Гулять. Давай! Не трусь. Иди. Тем более тебя знают как писаря. Если, что — скажешь, пришёл пересчитывать бочки.
