Стоит Свеч книга 2

Второе... фе. Сперва убедись, что я действительно мертва, и потрать какое-то время, чтобы убедиться, что это не ошибка, но тебе серьёзно следует постараться двигаться дальше. Как я сказала, мне нравится идея того, что ты придерживаешься меня остаток жизни, поскольку я классная и всё такое, но сейчас за рулём Хорошая Фенн. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня через розовые очки, и не хочу, чтобы ты всё запорол из-за того, что думал, что я бы злилась, или что я нуждаюсь, хочу, или заслуживаю такого уровня верности. (Надеюсь, Данжн Мастер даст мне место у ринга, когда я выйду из игры, и если да, я постараюсь учесть эти инструкции).

(Если ты сойдёшься с кем-то в группе после того, как я умру, что кажется вероятным, то вот мой список в последовательности, потому что я знаю, что ты любишь списки: Амариллис (она горяча), Грак (ему нужен трах), локус (это было бы ржачно), Солэс (взрослая, естественно), дом (если она не выглядит как Тифф, Валенсия (фи), и дом (если она выглядит как Тифф). Но, возможно, в пати к моменту моей смерти появится кучка новых членов. Я, в общем, не планирую переписывать это письмо.

В-третьих, ты должен мне одну услугу. И в качестве этой услуги — не отправляйте меня в ады. Я знаю, что у тебя есть свои взгляды на то, лучше вечно мучаться или встретиться с забвением, но лично я выбираю забвение. Если я мертва, вероятно, ты будешь делать этот выбор, и если только нет неких действительно необычных обстоятельств, я не хочу отправляться в ад. Используйте мою душу на запчасти, если в этом есть смысл, продайте или используйте всё дерьмо, что я насобирала во время нашего бурного турне по Аэрбу, и сожгите моё тело после извлечения костей для использования их удачи. Естественно, сперва дважды проверьте, мертва ли я. Возможно, даже трижды.

Мэри считает, что мне опасно и глупо писать это письмо. Глупо — возможно, не знаю. Опасно? Я думаю, что мы на регулярной основе оказываемся близки к смерти чаще, чем большинство — за всю жизнь (ну, до того момента, как умрут, по крайней мере). Соглашусь, временами это весело, но это не образ жизни на перспективу. Серьёзно, с этим мы просто напрашиваемся на то, чтобы кто-то из нас умер. Солэс — уже, но она вернулась, так что не уверена, что это считается. Возможно, если я умру, я тоже вернусь, но я довольно скептически отношусь к этой возможности. Это письмо должна отдать тебе Мэри, так что если она это сделала, это показывает, что она думает о моих шансах.

Со всей моей любовью из могилы,

Фенн.

(Блин, а ведь круто, что я могу что-то сделать из могилы. Не понимаю, почему посмертные письма не пишут чаще).

(И ещё — это, конечно, некрасиво, поскольку я могу оставить последнее слово за собой, но ты был полностью неправ в споре про барытон/баритон (пр. переводчика: baryton/baritone), я проверила минут пять назад, воспользовавшись рюкзаком. Барытон есть и на Земле, он на Аэрбе не просто для того, чтобы тебя путать, ты просто ошибся. Очевидно, случается и с лучшими из нас, если я мертва. Вероятно, это было бы более подобающе в другом письме, но я мертва, так что могу делать что хочу.

Закончив читать, я уставился на листы бумаги. Я ужасно скучал по ней. Было невероятно, как мы думали в одном направлении. Фенн понимала меня, так, как не думаю кто-либо когда-либо. И в то же время, мы были совершенно разными. Я написал больше одного письма вроде её, которые нужно будет открыть после моей смерти. Одно — Тифф, другое — Реймеру, ещё Тому и Мэдди, и по одному моим родителям... но только если писать их, как я, то их скорее нужно называть записками самоубийцы.

* * *

Мы провели похороны поздним утром, в то же время, когда Фенн умерла. Я вырыл могилу, во дворе на территории Бетель. В своём письме она сказала, что нам следует её порубить и использовать части, но я никак не мог такого сделать. От одной мысли дотронуться до кости Фенн и вытянуть из неё Удачу у меня неприятно сжималась грудь. У нас всё ещё был труп Фаллатера, на тот случай если нам действительно понадобится эльфийская удача через магию кости. (Тот факт, что был способен учитывать практическую сторону вещей, был признаком того, что я держу себя в руках достаточно хорошо, чтобы, возможно, не облажаться при следующей серьёзной стычке).

Похороны были короткими. У неё где-то есть сын, и он был единственным, кого я хотел бы пригласить. Список других, кто возможно хотел бы прийти и отдать дань уважения был болезненно коротким, всего горсть имён. Фенн быстро заводила друзей, но наша маленькая группа была замкнутой по очевидным причинам, и большинство её дружб были основаны на умолчании истины, если не на откровенной лжи.

Грак помог мне опустить гроб в могилу; всё это время я плакал, а затем принялся засыпать. Большая часть этого проходила в молчании. Когда я закончил, мы сказали толику слов.

— Она была самым близким, что у меня было к сестре — сказала Амариллис. — Мне повезло общаться с ней дольше, чем остальным из нас. Мы провели вместе два месяца в комнате двадцать футов длиной, и бывали дни, когда она заставляла меня забыть об этом.

Амариллис взглянула на могилу.

— Если мы получим способность возвращать из мёртвых, она будет первой в моём списке. Скорее всего, она отколет шутку по этому поводу. Это было одним из лучших её качеств.

У Грака была всего одна фраза.

— Она всегда находила способ быть счастливой.

Было больно слышать это, поскольку я знал, что это не совсем правда. Она не нашла способ быть счастливой со мной. Я понимал, о чём он, но всё равно царапало.

— У неё был склад ума друида — сказала Солэс. Она всё ещё оставалась в теле мужчины, каковое состояние, похоже, её не особо беспокоило. — Она могла гнуться, как сорняк на ветру, и действовать не задумываясь, когда приходило время действовать. Её жизнь состояла из импровизации и адаптации, всегда на ногах, подстраиваясь к тому, что может принести следующий день. Частично это было потому, что она не имела корней, выброшенная из двух домов семьёй, что не понимала её. Возможно, это заняло какое-то время, но я хочу думать, что она нашла семью среди нас, пусть и ненадолго.

Мой взгляд перешёл на Валенсию, стоявшую в кругу рядом. Мы не организовывали полноценную церемонию, но мы выступали по очереди, и она была следующей. Её руки были в карманах её платья. Оно было несколько слишком лёгким, в этом должно быть холодно, учитывая погоду на острове Поран. Её нос слегка покраснел от холода.

— Я не слишком хорошо её знала — сказала Валенсия. — У меня были прозрения.

Её губы слегка поджались.

— Она была чрезвычайно верной. Она изо всех сил старалась стать лучше, больше, чем большинство персон пытаются. Она была... я бы хотела, чтобы она была и моей сестрой.

Она заплакала, тихие слёзы потекли по её щекам.

— Простите.

Я хотел спросить её, за что, но решил, что не смогу сделать это, не прозвучав разозлённым. Были это крокодиловы слёзы? Я полагал, что она может заплакать по команде, если понадобится. Я стиснул челюсти, дыша через нос, намеренно. Было такое чувство, что я в любой момент могу сорваться, и я хотел это предотвратить. Нам нужно поговорить, но я даже близко не был готов к этому.

— Она обладала привлекательной разновидностью легкомысленности — сказала Бетель, тем же спокойным голосом, который, кажется, использовала всегда, словно она превыше всего. Тот факт, что она могла убить всех, стоящих во дворе, за пару секунд, усиливал это впечатление. — Есть нечто захватывающее в женщине, которая всюду суёт свой нос, даже перед лицом подавляющей силы. Когда наблюдала за ней впервые, я решила, что это глупость, но со временем увидела, что это восхитительный настрой непокорности. Она была моим любимым жильцом.

Подошло ко мне. Я ощутил ком в горле. Я не знал, как можно изложить, что она значила для меня. Скорее всего, если я попытаюсь всё это записать, у меня получится целая книга. Сжать это в горсть фраз казалось невозможным. Что ещё хуже, в произнесении такого прощания было чувство финальности. Я не хотел, чтобы Фенн ушла. Была часть меня, которая хотела просто выдать речь о том, что нет, это не то, что я приму, я буду бороться за неё, я сохраню мечту о том, что она жива, вложу фрагменты её души в кого-то ещё, пока не станет похоже на неё, брошу её в ады против её воли, а затем спасу её оттуда...

— Она была моим первым реальным другом в этом месте — сказал я. Слова ощущались вязкими во рту. Я бросил взгляд на Амариллис. — Извини.

Она отмахнулась. Она понимало; начало у нас было сомнительное.

— У неё были свои взгляды на всё, и много глубины. У неё с самого начала был сдан скверный расклад, зависла между миров, ни один из которых её вроде как не хотел, и... она любила нас как семью, потому что у неё никогда толком не было семьи. Её взгляды были такими, поскольку это было её способом иметь дело с миром, который был к ней дерьмов, и это были хорошие взгляды, которыми она наслаждалась. И её глубины... Я так и не смог изучить их настолько, насколько хотел бы.

Я позволил этому повиснуть на секунду. Это не задумывалось как шутка, или нечто грубое, но думая, что хочу сказать дальше, я всё возвращался к этому. И ощутил, что слегка улыбаюсь.

— Я думаю, мы делаем всё это неправильно. Я уверен, она бы оценила то, что о ней говорят хорошее, но серьёзные, мрачные похороны на самом деле не в её стиле.

— Ты, вероятно, прав — сказала Амариллис.

— Я не знаю, чего она хотела бы — продолжил я. — Она не сказала в своём письме. Можно возразить, что, возможно, стоило бы отпраздновать её жизнь, но большая часть её жизни была не слишком хороша, и та часть, что мы провели с ней, тоже не всегда была лучшей.

— У меня есть идея — сказала Валенсия. Её голос был тихим. Я замер, когда она заговорила, и не смотрел в её сторону.

— Какая идея? спросила Амариллис. — Какого... источника?

— Моя собственная — сказала Валенсия. Я наконец взглянул на неё, и увидел, что она опустила голову. — Она... у неё была кампания, с записями, которую она очень хотела провести. Я знаю, что мы не сможем сыграть её так, как это сделала бы она, но это было нечто, что она сделала, и хотела разделить с нами, так что... не знаю, я просто подумала.

— Джун? — спросила Амариллис.

— Я... ладно — сказал я. — Мне нужно будет время просмотреть её записи и посмотреть, что можно с этим сделать.

— Я думала, что я могу её провести — сказала Валенсия.

Я взглянул на неё, ощущая холод.

— Почему? — спросил я.

— Она планировала, что ты будешь играть, а не вести — сказала Валенсия. — Она хотела находиться на месте водителя.

— Я думаю, что это может быть плохой идеей — сказала Амариллис. Она вежливо кашлянула. — Нам нужно не затягивать с разряжением атмосферы, в идеале до появления завтрашних посетителей.

— Разрядить атмосферу? — спросил я. Я ощущал, как мои кулаки сжимаются, словно самостоятельно.

Валенсия отвернулась.

— Вал? — спросила Амариллис. — Нам нужно сделать это сейчас, не в жаре боя, и не когда нужно спешно принимать некое важное решение.

— Это было частью аргумента, почему нам с Фенн нужна терапия — сказал я. — Лучше сделать это сейчас, чем позже, лучше быстро позаботиться на наших условиях, чем в момент, когда может взорваться нам в лицо.

— Я понимаю, что ты чувствуешь — сказала Амариллис. — Но в полноценной боевой ситуации, когда ты управляешься с несколькими разными типами магии и пытаешься обрабатывать информацию, мы действительно не можем позволить чему-то такому случиться. Линия между жизнью и смертью здесь тонка как острие бритвы.

Она взглянула на земляной холмик, где была похоронена Фенн.

— Я пытаюсь сохранить всех в безопасности. Вал, скажи ему.

— Нет — сказал я, глядя на Валенсию. — Возьми душу, затем Грак и Бетель будут следить за твоей кожей, чтобы убедиться, что ты не используешь дьявола. Это единственный вариант, как я хочу с тобой говорить.

Я ощущал, как моя кровь закипает. Если она откажется, это будет практически признание вины. В чём — нужно смотреть, но мой разум уже направлялся к худшим сценариям.

— Ладно — сказала Валенсия. Её голос был тихим. Она взглянула на Амариллис, на которой была надета перчатка, Траур. — Мне нужна душа.

Амариллис слегка нахмурилась.

— Я предпочла бы не делать это на похоронах — сказала она.

— Я думаю, мы все уже высказались — ответил я. — И если мы хотим упокоить всё, то не представляю лучшего места, чем здесь.

Я был слишком сердит, и я знал, что я слишком сердит. Было сложно контролировать тон и думать о произносимых словах.

— Ну хорошо — сказала Амариллис. Она достала из перчатки маленькую стеклянную бутылочку, и передала её Валенсии, которая одним быстрым движением вытащила пробку и вытряхнула маленькую белую сферу.

Её лицо слегка омрачилось, когда она взглянула на меня.

— Я всё ещё могу лгать — сказала она. — И... и я смотрела на происходящее глазами множества дьяволов, так что я всё ещё помню, что они сказали бы, даже если у меня нет их сил. Важно, чтобы ты это знал, поскольку иначе подумаешь об этом потом, и не будешь мне доверять.

— Я уже подумал об этом, спасибо — сказал я. — И я уже думал о том, что ты могла лгать о том, что можешь использовать только одного за раз. Ты можешь убивать их не используя, и твои силы продолжают расти.

Валенсия запнулась.

— Тогда мне вообще нечего сказать.

На это у меня ответа не было.

— Говори, что должна сказать — сказал я.

Валенсия помедлила.

— Вы были единственной парочкой, которую я знала — сказала она. — Отношения моего отца с его невольниками было... ничего общего с романтикой. Так что я взглянула на вас двоих, и вы были счастливы вместе, и... и затем я взглянула на вас через глаза дьявола, хотя и знала, что не следует. Я видела все варианты, как вы можете возненавидеть друг друга, всё, что я могла бы сказать, чтобы стравить вас меж собой, мелкие раздражители и затянувшиеся проблемы, и... я ненавидела то, что я видела.

Я поджал губы.

— Я видела и хорошее тоже, дьяволы не безнадёжны в этом, они не Волдеморт, неспособный понимать любовь, они просто её ненавидят и не особо хороши с ней, поскольку с чего бы им быть, но... этого просто недостаточно. Хорошего недостаточно, чтобы перевесить плохое, и мне никогда... никогда не нравилась Фенн до того, как она начала меняться, и ситуация между вами стала только хуже, когда она стала, и я провела всё это время, пытаясь понять, что происходит. Это было всё то, о чём мы говорили в терапии, то, как трёте друг друга против шерсти, и это становилось всё хуже с ходом времени, особенно когда ты вернулся из палаты, и... мне стоило держать при себе, но я не могла ничего сказать так, чтобы это не звучало, словно я издеваюсь над тем, чем вы оба гордитесь, и ты бы не поверил, что я не ревную. И уже было много всего, о чём я молчала, потому что я не хочу, чтобы другие знали, что я думаю о них, потому что они не поймут, что я всё равно их люблю.

Она говорила быстро и неосторожно. Я бросил взгляд на Грака, который бесстрастно наблюдал за ней и не говорил ни слова.