Это был звездный час Немото, — подумала Мадлен, — ее героическая попытка изменить не только судьбы миров, но и ход самой истории. Она пыталась цепляться за собственное чувство триумфа, но это было слабое утешение для одинокой женщины.
— И еще кое-что, Мичер. — Виртуальная Немото наклонилась к ней, сосредоточенная и умудренная опытом. — Я должна сказать вам кое-что еще ...
Позже она позвонила Бену.
— Когда ты вернешься домой? — спросил он.
— Я не вернусь.
Бен нахмурился. — Ты поступаешь глупо.
— Нет. Касьяпа — твой дом и дом Лены. А не мой.
— Тогда где же? На Земле? На Луне?
— Я на столетия отстала от своего времени, — сказала она. — И там дома тоже нет.
— Ты возвращаешься к седловым точкам. Но ты же ярая ненавистница гайджинов, как и Немото.
Она пожала плечами. — Я против их проектов. Но я поеду с ними. Почему нет? Бен, они управляют единственным судном, которое выходит из порта.
— Что ты надеешься там узнать?
Она не ответила.
Бен улыбался. — Мадлен, я всегда знал, что ты уйдешь к звездам.
Ей было трудно сосредоточиться на его лице, вслушиваться в его слова. Она поняла, что он ей больше не нужен. Она отключила связь.
Она вспомнила последние слова Немото. — Найди Мейленфанта. Он умирает...
Глава 23
"Пушечное ядро"
Это была самая уродливая планета из всех, что Мадлен когда-либо видела.
Это был шар размером с Землю, медленно вращающийся вокруг ничем не примечательной желтой звезды. Поверхность представляла собой искореженное, почерневшее месиво из вулканических кальдер, рифтов, разломов и ударных кратеров, которые выглядели так, будто их пробили в куске металла. Ярко-желтые моря плескались у берегов деформированных континентов. Воздух был разреженным, мутным, желтоватым и пронизанным высокими перистыми облаками горчичного цвета.
На планете не было явных признаков жизни или разумной деятельности: ни городов, мерцающих на темной стороне, ни кораблей, бороздящих эти уродливые желтые океаны. Но на орбите находились три корабля-цветка гайджинов: один с Мадлен и еще два.
Ее любопытство было не задето.
Гайджины рассказали ей только о том, как они назвали эту планету — Нуль-нуль-нуль-нуль, — и о причине, по которой они доставили ее сюда, преодолев сотню световых лет с помощью прыжкового перелета между вратами седловой точки в полудюжине систем, на целое столетие углубившись в будущее: им нужна была ее помощь.
Мейленфант умирает.
С неохотой — после года в пути она уже привыкла к одиночеству в своем древнем жилом модуле "Гурруту" — Мадлен собрала вещи и забралась в посадочный модуль гайджинов.
Мадлен ступила на землю нового мира.
Бугры на твердой, изрытой земле больно впивались в ступни. Воздух был мутно-серым, но более или менее прозрачным; она видела солнце, превратившееся в ничем не примечательный диск, словно затянутое высокими зимними облаками. Ей сразу же здесь не понравилось. Гравитация была высокой — не сокрушительной, но достаточной для того, чтобы она с трудом передвигалась, а биорюкзак за спиной казался настоящей обузой.
Цифры, бегущие по дисплею на ее лицевом щитке, показывали, что гравитация здесь примерно на 40% выше, чем на Земле. А поскольку эта планета была примерно такого же размера, как Земля, это означало, что ее плотность тоже должна быть примерно на 40% выше: ближе к плотности чистого железа.
Земля представляет собой шар из никеля и железа, покрытый толстой мантией из менее плотных силикатных пород. Высокая плотность этой планеты, вероятно, означала, что у нее вообще не было каменистой мантии. Она состояла из никеля и железа от ядра до поверхности, как будто с гораздо более крупной планеты сняли мантию и кору, а она осталась на остатках железного ядра.
В этом не было ничего удивительного. Такое могло произойти в первые, самые бурные дни формирования системы, когда огромные блуждающие планетезимали продолжали бомбардировать планеты, которые только начинали формироваться. Меркурий, самая близкая к Солнцу планета Солнечной системы, пострадал от мощного первичного удара, из-за которого у этого маленького мира осталась лишь тончайшая мантия над гигантским ядром.
По крайней мере, ученые предполагали, что это был первичный удар. Никто больше не был уверен в таких вещах.
Она окинула взглядом небо. Она находилась в сотне световых лет от дома, в сотне световых лет ближе к центру Галактики, примерно на линии, соединяющей Землю с Антаресом в созвездии Скорпиона. Но небо было темным и унылым.
Здесь не было поясов астероидов, лишь горстка комет вращалась по дальним орбитам, а два бывших газовых гиганта, лишенные летучих веществ, превратились в гладкие каменистые шары. Она находилась глубоко внутри фронта межзвездной колонизации, который, судя по всему, распространялся вдоль спирального рукава и приближался к Земле, до которой оставалось еще сто световых лет. Это была типичная система, оставшаяся после прохождения фронта колонизации: колонизированная, безжалостно лишенная ресурсов в результате той или иной недальновидной и низкотехнологичной хищнической стратегии, разрушенная и заброшенная.
Даже звезды были скрыты от глаз, их свет поглощали маски Дайсона: плотные орбитальные жилые облака, даже цельные сферы, астероиды и планеты, разобранные на части и превращенные в ловушки для каждого блуждающего фотона. Это было удручающее зрелище: рукотворное небо, небо, полное строительных лесов и руин.
По сравнению с ним небо Земли казалось первозданным. Это был проблеск будущего для Земли.
Она пошла дальше, прочь от посадочного модуля, который серебристым конусом возвышался позади нее. Она находилась всего в нескольких километрах от берега одного из этих желтых морей; по ее расчетам, он должен был находиться по ту сторону невысокого изрезанного хребта.
Она добралась до подножия хребта и начала подниматься. В условиях высокой гравитации ей пришлось изрядно попотеть; она чувствовала, как поднимается температура тела, а экзоскелетные усилители скафандра незаметно включаются, чтобы придать ей сил.
Тяжело дыша, она добралась до вершины хребта. Перед ней раскинулась равнина, окрашенная в красно-черные тона, усеянная песчаными дюнами и чем-то похожим на большой, сильно разрушенный ударный кратер. А там, у подернутого дымкой горизонта, виднелся тот самый странный желтый океан, над которым висели клочья зеленоватого тумана. Это был причудливый, сюрреалистичный пейзаж, словно все земные цвета заменили их спектральными дополнениями.
Всего в сотне метров от подножия хребта она увидела два посадочных модуля гайджинов — два серебристых конуса, стоящих бок о бок, окруженных тонкими лучами пыли, поднятой посадочными двигателями. Возле одного из модулей неподвижно стоял гайджин, похожий на паукообразную статую. Рядом с ним находился человек в экзоскафандре, который не сильно отличался от скафандра Мадлен.
Человек заметил ее и помахал рукой.
Мадлен несколько долгих секунд колебалась.
Внезапно ей показалось, что вокруг слишком много людей. Она не встречала никого с тех пор, как в последний раз обнимала Бена на Тритоне. И уж точно никогда не встречала других путешественников среди звезд. Но гайджины, должно быть, потратили десятилетия, а то и столетия, чтобы организовать эту странную встречу.
Она начала спускаться по склону к посадочным модулям, предоставив скафандру делать большую часть работы.
Человек, который махал ей рукой, оказался католической священницей по имени Дороти Чаум. Мадлен уже встречалась с ней несколько субъективных лет назад. А в одном из посадочных модулей находился еще один человек, которого она знала только понаслышке.
Это был Рейд Мейленфант. И он действительно умирал.
Мейленфант был истощен. Его лицо было мертвенно-бледным, сквозь тонкую, как пергамент, кожу просвечивал череп, а лысый скальп покрывали пигментные пятна.
Дороти и Мадлен натянули скафандр на Мейленфанта и затащили его в посадочный модуль Дороти. В условиях такой гравитации это было непросто, несмотря на усилители в скафандрах. Но посадочный модуль Дороти был оснащен более современным медицинским оборудованием, чем у Мадлен. У Мейленфанта не было вообще ничего, кроме того, что смогли предоставить гайджины.
Мейленфант постарел и словно ушел в себя, как уходит прилив, как отступает океан. Ему удавалось поддерживать свою жизнь последние несколько лет. Но его снаряжение было несовершенным, а гайджин, с которым он путешествовал, явно недостаточно разбирался в биологии человека, чтобы что-то переделывать. И не только это, Мейленфант страдал от Разрыва.
Когда он начал умирать, гайджины были сбиты с толку.
— И они послали за нами, — с удивлением сказала Дороти Чаум. — Они посылали сигналы по каналам связи врат.
— Как им удалось сохранить ему жизнь так долго?
— Они не делали ничего специального, просто сохраняли его. Передавали его сигнал по сети седловых точек, не давая ему материализоваться более чем на несколько секунд...
Мадлен внимательно рассматривала Мейленфанта. Осознавал ли он, проходя через один сверкающий синими вспышками переходной шлюз за другим, что световые годы и десятилетия пролетают за секунды?
Мейленфант проснулся, когда они мыли его. Раздетый, вымытый и погруженный в медицинскую капсулу, он посмотрел Мадлен в глаза. — У вас достаточно опыта, чтобы мыть мои яйца?
— Лучше меня вы не найдете, приятель.
Но теперь он смотрел на Чаум, на схематичный белый воротничок на ее шее. — Что это, последние обряды? — Он попытался выпрямиться, опираясь на тонкие, как зубочистки, руки.
Мадлен уложила его обратно. — Так и будет, если не будете слушаться.
Он повернул свою изможденную голову. — Где мой скафандр?
Дороти нахмурилась и указала на изготовленную гайджином оболочку, которую они сложили в углу. — Вон там.
— Нет, — прошептал он. — Мой скафандр.
Оказалось, что он имел в виду свой старый скафандр для выходов в космос времен НАСА, отвратительный старый аппарат, почти такой же устаревший, как и сам Мейленфант. Он не успокаивался до тех пор, пока Мадлен не надела свой скафандр, не подошла к посадочному модулю, который доставил его сюда, и не забрала для него его реликвию. С другой стороны, это была единственная вещь, которая у него осталась в этом мире или во всех мирах. Она понимала, что он чувствует.
Он порылся в карманах и нашел выцветшую, многократно сложенную фотографию улыбающейся женщины на пляже.
Когда они поместили его в капсулу, Мадлен занялась этим жутким старым скафандром. Она смогла устранить короткое замыкание в проводке и протечки в трубках системы охлаждения, отполировать поцарапанный шлем и залатать ткань. Но полностью отчистить его она не смогла: пыль многих миров слишком глубоко въелась в ткань. И не смогла избавить от запаха Мейленфанта.
Все это время гайджин стоял на поверхности, неподвижный, как статуя, и наблюдал за ними через иллюминаторы посадочного модуля, словно ждал, когда Дороти или Мадлен совершат ошибку.
Пока Мейленфант отсыпался после двадцати субъективных лет путешествия, Дороти Чаум и Мадлен отправились на прогулку по изрытой железной равнине к желтому морю.
Каждая из них привыкла к одиночеству, и им было неловко друг с другом — и с мыслью о том, что они были вызваны сюда, получив задание от гайджинов. Это не способствовало хорошему разговору.
Дороти была невысокой, коренастой женщиной, которая, казалось, была создана для такой суровой, перегруженной гравитации. Она казалась старше, чем помнила Мадлен; ее путешествие сюда отняло у нее больше времени, чем у Мадлен.
Они миновали одинокого стража-гайджина.
— Мейленфант называет ее Кассиопеей, — пробормотала Дороти. — Говорит, что она была его постоянной спутницей со времен отлета из Солнечной системы.
— Мальчик и его гайджин. Симпатичный.
Личные поиски Дороти Чаум к звездам казались ей возвышенным поиском Бога. По крайней мере, так казалось Мадлен.
— Я изучала гайджинов на Земле, — сказала Дороти. Мадлен заметила ее улыбку. — Вы помните это на Кефалинии. Свое первоначальное назначение я получила от Папы Римского... Даже не знаю, есть ли еще Папа Римский. У гайджинов есть кое-что общее с нами. Конечно, они похожи на роботов, но они конечны, устроены примерно так же, как мы, и, похоже, обладают хоть какой-то индивидуальностью. Но, несмотря на их сходство — а может, именно из-за него, — меня сразу же поразила их необычность. Поэтому я решила последовать за ними к звездам и работать с ними.
— А вы уже выяснили, есть ли у гайджинов душа?
Дороти не обиделась. — Не знаю, имеет ли этот вопрос какой-то смысл. С другой стороны, гайджины, похоже, восхищаются нашими душами. Возможно, они завидуют...
Дороти внезапно остановилась и вытянула руку. Мадлен увидела, что на белой перчатке у нее на ладони лежит что-то вроде черного снега или тонкого слоя пыли. — Это углерод, — сказала Дороти. — Сажа. Просто сыплется из воздуха. Удивительно.
Мадлен подумала, что это действительно удивительно.
Они шли дальше, вдыхая странный экзотический воздух.
Мадлен спросила: — Значит, вы отправились с гайджинами, чтобы попытаться их понять.
— Да. Как, полагаю, и Мейленфант.
— И вам это удалось?
— Не думаю. Что может быть серьезнее, — сказала она, — так это то, что, по моему мнению, гайджины ни на шаг не приблизились к тому, что искали.
Они вышли на берег моря. Это был каменистый пляж, покрытый тонким слоем ржавого песка и почерневший от сажи, словно ее размыло из какого-то угольного пласта на дне.
Океан был очень желтым. Вода была прозрачной и, казалось, пузырилась, как газированная. Чуть дальше висели плотные и тяжелые полосы тумана. Было жутковато смотреть на это яркое море, простиравшееся до ярко-желтого горизонта.
Они шагнули вперед, и вода заплескалась у их ног. Она оставляла на ботинках тонкий слой песка и была прохладной, но не холодной. Вокруг ног Мадлен шипел пар.
Дороти опустила палец в перчатке в воду, и на ее визоре замелькали данные. — Карбонил железа, — пробормотала она. — Соединение железа с оксидом углерода. — Она указала на пар. — А это в основном карбонил никеля. Температура кипения ниже, чем у карбонила железа... — Она вздохнула. — Соединения железа, железный мир. На Земле мы использовали подобные вещества в промышленных процессах, например для очистки никеля. А здесь в них можно купаться.
— Интересно, есть ли здесь жизнь.
— О да, — ответила Дороти. — Конечно, здесь есть жизнь. Разве вы не знаете, где находитесь?
Мадлен не ответила.
— Вот откуда берутся сажа и углекислый газ, — сказала Дороти. — Думаю, здесь происходит что-то вроде фотосинтеза, в результате которого образуется угарный газ. А затем угарный газ вступает в реакцию с самим собой, образуя свободный углерод и углекислый газ. Эта реакция высвобождает энергию, которую могут использовать животные.
— Да.
— Жизнь есть везде, куда ни глянь, — сказала Мадлен.
— Да. Жизнь, по-видимому, возникает из самой ткани нашей Вселенной, и это обусловлено физическими законами. И поэтому, я полагаю, разум возникает схожим образом. Эмерджентный монизм — хорошее название. Хотя мы вряд ли можем претендовать на понимание...
