Они вернулись на берег и без особого энтузиазма пошли дальше по ржавой грязи.
Затем они заметили движение.
Что-то выползало из моря. Существо было похоже на краба, низкое и приземистое, размером с кофейный столик, с дюжиной или более тонких ножек и, должно быть, с сенсорами — глазами, ушами? — сложными маленькими стручками на конце тонких стебельков, которые колыхались в темном воздухе. Все это было цвета ржавчины.
И у него было тело в форме двенадцатигранника.
Мадлен слышала, как он тяжело дышит.
— Легкие, — сказала Дороти. — У него есть легкие. Но... Посмотрите на эти щели в панцире. Думаете, это жабры?
— Похоже на двоякодышащую рыбу.
Краб двигался неуклюже, словно плохо видел, и его конечности скользили по твердому, как кость, берегу. Одна из его тонких, как карандаш, ножек застряла в трещине и отломилась. Шипящее дыхание стало громче, и краб замер, размахивая обрубком в воздухе.
Затем он двинулся дальше, пробираясь по пляжу, словно что-то искал.
Дороти наклонилась и, нащупав отломанную конечность пальцами в перчатках, подняла ее. На вид она была простой: всего лишь полая трубка, похожая на жезл. Но внутренняя поверхность была ячеистой. — Прочность и легкость, — сказала она. — И сделано из железа. — Она улыбнулась. — Железные кости. Природные роботы. Мы всегда думали, что гайджины были созданы существами, более или менее похожими на нас, — по крайней мере, первое их поколение. Трудно было всерьез воспринимать идею о том, что такие механические существа могли эволюционировать естественным путем. Но, возможно, именно это и произошло...
— О чем вы говорите?
Она пристально посмотрела на Мадлен. — Вы правда не знаете, где находитесь? Разве гайджины не сказали вам?
Мадлен не любила общаться с гайджинами. Она предпочитала держать свои мысли при себе.
— Этот железный мир — нуль-нуль-нуль-нуль, Мадлен, — сказала Дороти. — Это начало координат гайджинов, место, откуда начался их собственный колонизационный пузырь. Место, откуда они прибыли. Неудивительно, что они привезли сюда Мейленфанта, если думали, что он умрет.
Мадлен не испытывала ни удивления, ни любопытства. — Ну и что? Но если это так, то где же они все?
Дороти вздохнула. — Я думаю, гайджины не более защищены от войн за ресурсы и хищнической экспансии других, чем мы.
— Даже гайджины? — Мысль о том, что жертвами могут стать могущественные, загадочные гайджины, обитающие на звездах, вызывала у меня ужас.
— Если это двоякодышащие рыбы-роботы, — сказала Дороти, — то, возможно, последняя волна посетителей вытеснила жизнь обратно в океаны. Может быть, этот храбрый парень пытается, наконец, вернуть себе землю.
Краб, казалось, достиг высшей точки своего развития, достиг цели своей странной экспедиции. Он долго стоял на ржавом берегу, размахивая своими глазными стебельками в воздухе. Мадлен задумалась, знает ли он вообще, что они здесь. Признал ли он в гайджине своего отдаленного потомка.
Затем он повернулся и пополз обратно в желтый океан, шаг за шагом погружаясь в эту шипящую, дымящуюся жидкость с множеством пузырьков.
— Гайджины не такие, как мы, — прошептал Мейленфант. Он сидел в кресле, обложенный подушками, завернувшись в одеяло. Худой, как птичка. Им пришлось вернуть его в его собственный спускаемый аппарат; после столь долгого пребывания в одиночестве он слишком привык к нему и слишком сильно по нему скучал. — Кассиопея постоянно меняется, — сказал он. — В конце концов, Кассиопея — это просто имя, которое я ей дал. Она сама себя называет чем-то вроде списка каталожных номеров своих составных частей — с разбивкой на подкомпоненты — и письменной документацией, в которой описана их история. Это производственная документация, а не имя. Она постоянно меняет детали, панели, внутренние компоненты, переставляя их с места на место. Поэтому ее имя меняется. Как и ее личность...
— Ваши клетки изнашиваются, Мейленфант, — мягко сказала Дороти. — Каждые несколько лет вы тоже становитесь новым собой.
— Но не так быстро. У них это еще и способ размножения — если это можно так назвать. Два или более из них отдают свои части и начинают их собирать, пока не получится совершенно новый гайджин, который отправляется на склад за недостающими деталями, чтобы завершить себя. Совершенно новая личность. Так откуда же она взялась? — Он вздохнул. — У них есть непрерывная память, сознание, но идентичность для них изменчива: ее можно разделить на части или даже смешать. Это заметно, когда они спорят. Они не убеждают и не спорят. Они просто... сливаются... и принимают решение. Но гайджины осторожны, — медленно произнес он. — Они рациональны, рассматривают все стороны каждого аргумента и порой кажутся парализованными нерешительностью.
— Как ослица Валаама, — с улыбкой сказала Дороти, — не могла выбрать между двумя одинаковыми тюками сена.
— Что случилось с ней? — спросила Мадлен.
— Умерла от голода.
Мейленфант продолжал, словно разговаривая сам с собой. — Они не такие, как мы. Не так быстро подхватывают новые идеи, как мы...
— Их разум не восприимчив к мемам, — сказала Дороти. — У них нет самосознания...
— Но, — возразил Мейленфант, — гайджины интересуются нами. Не знаю почему, но это так. И такими существами, как мы: религиозными фанатиками, людьми, которые устраивают крестовые походы, убивают друг друга и даже жертвуют жизнью ради идеи.
Мадлен вспомнила, как чаэра кружили вокруг своей Богини — черной дыры, тщетно поклоняясь ей. Возможно, Немото была права: гайджинов интересовала не технология черных дыр, а сами чаэра. Но почему?
Дороти подалась вперед. — Гайджины когда-нибудь говорили о таких существах, как мы? Что с нами будет?
— Насколько я понимаю, мы в основном уничтожаем сами себя. Или доводим себя до вымирания. Мемы против генов. Если, конечно, нас раньше не уничтожат колонизационные войны. — Он открыл слезящиеся глаза. — Земля и Солнечная система могут быть сметены прибывающими колонистами. Такое уже случалось и случится снова. Но это еще не конец. Не может быть концом.
Дороти кивнула. — Равновесие. Единообразие. Старые аргументы Немото.
Мадлен не понимала.
Мейленфант беззубо улыбнулся ей. — Почему все должно быть именно так? Вот в чем вопрос. Бесконечные волны эксплуатации и разрушения, все скатываются до уровня одноклеточных... Казалось бы, кто-то должен был понять, что так нельзя. Что их всех останавливает?
Если бы экспансию сдерживала война, то можно было бы предположить, что после такой войны не выживает ни одна раса, ни одна популяция, способная к размножению. Или, если разумные виды уничтожаются в результате экологического коллапса, то можно предположить, что каждый вид неизбежно уничтожает сам себя таким образом.
Видите, в чем проблема. Мы можем придумать сотню способов, которыми вид может навлечь на себя беду. Но какой бы разрушительный процесс вы ни придумали, он должен быть стопроцентно эффективным. Если хоть один вид вырвется из ловушки... бац! Он распространится по всей Галактике со скоростью, близкой к скорости света.
Но мы этого не видим. Мы видим, как Галактика наполняется враждующими расами, а потом — бац! Какой-то механизм отбрасывает их всех назад, к одноклеточным. Должно быть что-то еще, какой-то другой механизм. Что-то, что уничтожает их всех. Перезагрузка.
— Стерилизация всей Галактики, — пробормотала Мадлен.
— И это, — сказала Чаум, — объясняет равновесие первого контакта, о котором говорила Немото.
— Да, — согласился Мейленфант. — Вот почему они раз за разом ковыляют по Галактике на своих дурацких прямоточных двигателях, телепортационных вратах и прочем; вот почему никто, например, так и не придумал, как разогнаться до скорости, превышающей световую, или построить кротовую нору. Никто не продержался достаточно долго. Ни у кого не было шанса поумнеть.
Мадлен встала и потянулась, разминаясь в условиях высокой гравитации этого мира, "Пушечного ядра". Она посмотрела в иллюминатор на унылое искусственное небо.
Неужели это правда? Неужели где-то есть нечто еще более свирепое, чем инопланетяне, способные уничтожить целый мир, с которыми люди сталкивались снова и снова, даже в своей Солнечной системе? Какой-то дракон, который просыпается раз в несколько сотен мегалет и ревет так громко, что стирает с лица Галактики все следы разумной жизни?
И сколько еще пройдет времени, прежде чем дракон проснется снова?
— Думаете, гайджины знают, что это такое? — спросила Мадлен. — Они пытаются что-то с этим сделать?
— Не знаю, — ответил Мейленфант. — Может быть. А может, и нет.
Мадлен зарычала. — Если они такие же жертвы, как и мы, почему бы им просто не рассказать нам, что они делают?
Мейленфант закрыл глаза, словно разочарованный этим вопросом. — Мадлен, мы имеем дело с инопланетянами. Они видят Вселенную не так, как мы, — совсем не так. У них свой взгляд на вещи, свои цели. Если задуматься, удивительно, что мы вообще можем с ними общаться.
— Но, — возразила Мадлен, — они не хотят проходить через перезагрузку.
— Да, — согласился он. — Не думаю, что они этого хотят.
— Возможно, это следующий шаг, — сказала Дороти, — на пути зарождения жизни и разума. Виды объединяются, чтобы спасти себя. Нам нужно железное терпение гайджинов, как и им нужна наша человечность...
— Наша вера? — мягко спросила Мадлен.
— Возможно.
Мейленфант цинично рассмеялся. — Если гайджины и знают, то мне не говорят. Помните, они пришли к нам за ответами.
Мадлен покачала головой. — Этого недостаточно, Мейленфант. Не от вас. Вы почему-то особенный для гайджинов. Вы были первым, кто вышел им навстречу, вы дольше всех из людей пробыли с ними.
— И они спасли вам жизнь, — напомнила ему Дороти. — Они привели нас сюда, чтобы спасти вас. Вы умирали.
— Я и сейчас умираю.
— Вы почему-то важны для них, Мейленфант. Вы — ключ, — сказала Мадлен. В тот момент она была уверена, что это правда.
Но ключ к чему?
Он насмешливо поднял костлявые руки. — Думаете, они назначили меня, чтобы я спас Галактику? Чушь собачья, при всем уважении. — Он протер глаза, лег на бок и повернулся лицом к серебристой стене посадочного модуля. — Я просто старый хрыч, который не знает, когда нужно остановиться.
Но, может быть, — подумала Мадлен, — именно это и ценят гайджины. Может быть, они искали кого-нибудь, кто был бы слишком глуп, чтобы умереть с голоду, — хотя бы немного похожего на этого проклятого осла.
Дороти медленно произнесла: — Чего вы хотите, Мейленфант?
— Домой, — отрывисто произнес он. — Я хочу домой.
Мадлен и Дороти переглянулись.
Мейленфант долго отсутствовал. Он мог бы вернуться в Солнечную систему, на Землю, если бы захотел. Но они обе знали, что для них всех дома больше не существует.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ПЛОХИЕ НОВОСТИ СО ЗВЕЗД
3256-3793 гг. н.э.
В центре Галактики была пустота, которую расчистил свирепый ветер из чудовищной черной дыры. Полость была заполнена газом и пылью, частицами, ионизированными и разгоняемыми до высоких скоростей мощными гравитационными и магнитными силами, действующими здесь, так что потоки светящегося газа пересекали полость тонким узором. Здесь родились звезды, особенно скопление молодых раскаленных звезд, расположенных всего в нескольких шагах от самой черной дыры.
То тут, то там сквозь пустоту проносились блуждающие звезды, оставляя за собой светящиеся шлейфы, словно кометы длиной в сотню световых лет.
Звезды, похожие на кометы.
Он ликовал. Я, Рейд Мейленфант, увидел это своими глазами — само сердце Галактики, ей-богу! Он жалел, что с ним нет Кассиопеи, его спутницы во время этих бесконечных прыжков из одной звездной системы в другую через седловые точки...
При мысли о Кассиопее его снова охватил гнев.
Но гайджины никогда не были нашими врагами, по крайней мере по-настоящему. Они научились терпению среди звезд. Они просто пытались во всем разобраться, шаг за шагом, по-своему.
Но для нас это заняло слишком много времени.
Прошло немало времени, прежде чем мы смогли увидеть остальных — огромную волну колонизаторов и старателей, которые последовали за гайджинами и направились в нашу сторону по спиральному рукаву Галактики.
Волна разрушения.
Глава 24
Дети Кинту
В двухстах километрах над сияющей Землей корабль-цветок гайджинов сложил свои электромагнитные крылья. Роботы-дроны отцепили потрепанный жилой модуль от волокнистой конструкции корабля и запустили его по медленной, но точной траектории к Древу.
Мейленфант, находившийся внутри модуля, наблюдал за приближением Древа.
Основная часть Древа, вращавшаяся вокруг Земли, представляла собой светящийся зеленый шар из ветвей и листьев, которые активно участвовали в фотосинтезе. От шара отходил ствол, выдолбленный и залитый смолой, в котором обитала большая часть человеческого населения Древа. Длинные корни тянулись в верхние слои атмосферы: там были примитивные черпаки для сбора сырья, необходимого для дальнейшего роста, и кабели из сверхпроводящего материала, который, как позже узнал Мейленфант, генерировал энергию, проходя через магнитосферу Земли.
Древо представляло собой живой организм двадцати километров в длину, укоренившийся в воздухе и вращающийся вокруг Земли по наклонной круговой орбите, поддерживая свою высоту за счет выброса отработанных газов.
По мнению Мейленфанта, это было нелепо. Он отвернулся, не проявляя интереса.
Он был вдали от Земли тысячу двести лет и вернулся в невероятный 3265 год нашей эры.
Мейленфант был измотан. В конце концов, физически ему было больше ста лет. И из-за того, что не было прямой связи между Нулем-нулем-нулем-нулем и Землей из-за истощения седловой точки, он был вынужден вернуться сюда кружным путем.
Все, чего он на самом деле хотел, если быть честным, — это сбежать от всего странного: просто поселиться в своем доме на ранчо 1960-х годов в Клир-Лейк, Хьюстон, выпить пару кружек пива, съесть картофельных чипсов и посмотреть повторы "Сумеречной зоны". Но здесь, глядя на всю эту кружащуюся листву, он понял, что это невозможно, что этого никогда не будет. Именно так пыталась убедить его Дороти Чаум, прежде чем они попрощались на "Пушечном ядре". Там, внизу, была Земля, но это была не его Земля. Мейленфанту предстояло прожить среди незнакомцев и странностей все, что осталось от его долгой и невероятной жизни.
По крайней мере, лед растаял, — подумал он.
Его видавший виды жилой модуль остановился, застряв в ветвях, и выгрузил Мейленфанта.
Никто его не встретил. Он оказался в пустой комнате с окном. Вокруг окна росли листья. С внешней стороны.
Нелепо. Он заснул.
Когда Мейленфант проснулся, на нем было что-то вроде больничного халата.
Он чувствовал себя по-другому. Комфортно, чисто. Не испытывал ни голода, ни жажды. Ему даже не нужно было отлить.
Он поднял руку. Кожа была сравнительно гладкой, пигментные пятна исчезли. Когда он пошевелил пальцами, суставы заработали без боли.
Кто-то был здесь и что-то с ним сделал. Я этого не хотел, — подумал он. — Я не просил об этом. Он сдерживал свое негодование.
