Важно то, что эта мадам решила прикрыть возрастом своё фактическое поражение. Нормальный такой приём демагогии — увод дискуссии с существа дела. Мало того, ещё и унижает всех здесь присутствующих чуть ли не с порога. Вон как мои ребята морщатся!
Она думала, что мы будем взирать на неё снизу вверх и с восторгом? И примем все унижения как само собой разумеющееся? С какой стати?! Ведь её стихи — лютая графомания. Где даже часто и рифма хромает и ритм... да всё калечное!
И это наши ребята хорошо понимают. После моих лекций. Я не ахти какой стихоплёт, — так, ниже среднего, до стихов Лизы мне как до Марса пешком, — Но хотя бы соображаю что к чему.
— Вы знаете каноны? Так давайте же разберём для примера. Конкретные стихи. — состроив "морду прокурора" предлагаю я.
Ну и задвинул одно из не шибко известных, но гениальных стихов одного английского поэта. Кстати, в переводе Маршака. Мне его переводы особенно нравились тем, что он часто умудрялся перевод делать лучше оригинала.
После декламации поднёс свой экземпляр текста, написанный на бумаге. Тем более, что листочек лежал рядом на столе.
— Разбирайте! — предложил я вальяжно махнув рукой, а сам смотрю на наших девочек-стихоплёток. Те помнят как я именно это стихотворение зачитывал перед ними и разбирал. С чётким указанием авторства и оригинала, и перевода. Девочки влёт оценили подставу и уже заранее пыжатся, чтобы не рассмеяться.
Но тётка таки сообразила, что что-то тут не чисто. Почуяла по хитрым раскрасневшимся личикам и девочек, и мальчиков. Последние даже не скрываясь просто скалились.
— Гениальные, говоришь?
— Да. — безэмоционально вещаю я.
— Может и себя гением считаешь?
— И себя, и всех здесь присутствующих ребят. — как нечто само собой разумеющееся, преспокойным тоном заявляю я.
Вижу как просветлели лица ребят. На многих так и читалось: "Так её! За нас! Дави-и!".
— Да! Вот! Я, вот и говорю: От скромности ты не помрёшь! — квакнула докладчица.
— Угу-угу! Надежда бездарей питает. — ядовито припечатал я.
Вижу как у Ларисы Дмитриевны при этих моих словах буквально челюсть отпала. Она начинает подниматься из-за стола чтобы прекратить, но не успевает.
— На что ты намекаешь?!! — взвилась тётка.
— На то, о чём все бездари мечтают: выделиться на фоне талантов. А так как собственного таланта нет, значит надо заставить соперника "проявить скромность" до полного исчезновения с горизонта.
* * *
— "Надежда бездарей питает" — процитировала Натаха меня. — Ты даже не представляешь, какой мощный эффект эти очень простые слова имели на Лизу. Она прям на глазах выпрямилась. И ту свою дурную бабку воспринимать стала далеко не так как ранее. Спокойнее и рассудительнее. А не как гуру и глас божий. Теперь она прячется не от нас, а от неё. Она смирилась с тем, что гениальна. Теперь спокойно творит. Без оглядки на этих... бездарей завистливых.
— Говоришь, мои слова... послужили Катарсису?
— А чему ты так удивляешься? — сказала Наталья, бросив на меня насмешливый взгляд. — Сам же пользуешься этим приёмом. Сознательно.
— Для того, чтобы вызвать тот самый...
— Катарсис. — подтверждает Натаха.
— Да, мы поломали многим из наших взрослых их игры. — продолжила Наталья после паузы. — Игры, в которых они себе в угоду давят таланты, подчиняют себе и выращивают из покорившихся свои дурные копии. Тупые, трусливые, ограниченные. Талант, особенно гениальность, она как цветок... стоит на него один раз наступить кованым каблуком, и больше он никогда не вырастет.
— Угу. — Скалюсь я. Наталья бросает мне вопросительный взгляд, ожидая продолжения.
— Выходит мы — стальные розы. Вся наша Четвёрка.
— С оч-чень длинными и ядовитыми шипами. — добавляет Наталья улыбаясь. И обернувшись, смотрит вдоль коридора.
— Смотри, Лёш. — говорит она и улыбка с её лица полностью исчезает.
По коридору, в нашу сторону шагают аж три милиционера разом. И что-то мне подсказывает, что шагают конкретно по мою душу.
— Вот. Очередные игры взрослых. За статус. Свой. И своих мразотных деток. — выговариваю я, оборачиваясь лицом к милиции. И по привычке оскаливаюсь своей фирменной хулиганской улыбочкой.
— Куклы и кукловоды
Телефонный разговор
— Да, Владим-Владимирыч! Я вас внимательно слушаю. Говорите, что возникла очень большая проблема?
— Да, Сергей-Сергеич. У нас в городе... неприятно это осознавать, но появился... непотопляемый хулиган. Создал банду в своей школе и терроризирует уже не только учеников своей школы, но и многих окрестных.
— А... ваше отделение милиции куда смотрит?
— Беда в том, что он пользуется поддержкой и покровительством отдельных офицеров милиции. Которые, кстати, и покрывают все его художества.
— Он им выгоден.
— Да. Выгоден. Все заявления, что подавались в милицию нашего города на этого хулигана, оставались без должного ответа. Какого-либо реагирования по ним — нет. У нас создалось впечатление, что кто-то, используя этого подростка, добивается вполне серьёзных целей. Повышает раскрываемость и так далее.
— Но ведь это хорошо...
— Так, да не так! У нас создалось крепкое убеждение, что эта раскрываемость делается только за счёт... ну вы понимаете, что можно сделать с фактами и свидетельскими показаниями — берём одни, игнорируем другие.
— Это серьёзное утверждение, Владим-Владимирыч.
— Ко мне приходили многие родители детей, кто пострадал от этого хулигана. Ведь через милицию они ничего не добились. Писали заявления, но они были проигнорированы. Просили меня что-то сделать... Вот делаю. Сигнализирую вам. Последний случай — вообще вопиющий. Этот мальчик избил ученика своей школы, в результате чего тот попал в реанимацию. Но обвинили в этом избиении, совершенно других детей. Которые, как оказывается при внимательном рассмотрении не только не виноваты, но ещё и оказались жертвами этого хулигана. Есть заявление одной из учительниц этой школы, что подтверждает это. Той, кто был свидетелем избиения ученика. И ведь как ловко выкрутили: мол, этот отрок, накинулся на шестерых... шестерых!... избивающих этого мальца, чтобы защитить от них избиваемого. В то время как всё было ровно наоборот — эти шестеро пытались оттащить хулигана от мальчика, уже избитого до потери сознания.
— А точно не наоборот?
— Уж поверьте! Учительница — заслуженная. С большим педагогическим стажем и опытом. Она избитого и ранее пыталась защитить от этого хулигана, который над ним постоянно издевался. Но всё попусту. Более того! На защиту хулигана поднялись и некоторые, несознательные учителя той школы!
— А этим-то что надо? Зачем защищают?
— Так ведь они с этого хулигана имеют очень большой профит... Ну вы понимаете...
— Честно говорю, не понимаю.
— Ах да! Я же не сказал, кто этот бандит. Это ни кто иной, как лидер знаменитой Великолепной Четвёрки. Алексей Дроздов.
— Ого!
— Мальчику слава в голову ударила. Думает, что всё ему дозволяется. А взрослые пользуются славой, так как им же и перепадает. Премии, то да сё... как обычно в этом деле бывает. Вот они и стали насмерть в защиту этого злостного хулигана. Не хотят видеть, что за зверь выращен их стараниями. Им главное — что он "лицо школы". Что он приносит много славы этой школе. А то, что от него стонут все дети района — их не волнует.
— Так ваше отделение МВД, что... тоже имеет профит?
— Есть мнение, что да. Но это надо проверять. Однако то, что заявления родителей отфутболиваются, наводит на вполне определённые подозрения. Есть мнение, что именно через Дроздова были облыжно оговорены некоторые подростки школы, осуждённые по вполне конкретным и тяжёлым статьям Уголовного кодекса. Дроздов давал наводки что когда и как будет происходить, чтобы можно было тех подростков подловить и выставить их деяния в нужном для следствия свете. И если следствию нужна галочка для отчёта парадного, то можно и...
— Я понимаю.
— Вот поэтому... не могли бы вы своей властью, послать в наш славный город группу, что проведёт расследование по делу избиения подростка с попаданием последнего в реанимацию... беспристрастно? Так, чтобы всякие защитнички... этого злостного хулигана были также осуждены. Уж поверьте, но для нашего города это будет величайшее благо!
— Гм... Довольно интересные вести вы нам принесли...
— У Вас это очень хорошо получается. Ваша группа всегда была на высоте. И по тем делам. Прошлым. И, уверен, что и по этому делу они также окажутся на высоте. А с меня... ну вы понимаете!
— Я вас понял, Владим-Владимирыч! Будет вам следственная группа из районного отделения по особо важным делам.
— Я встречу с распростёртыми объятьями!... Будут довольны моим сотрудничеством. Вы меня знаете.
Школа
Расслабленно, и с налётом скуки наблюдаю как на меня надвигаются целых три мента. Наталья, закусив губу, смотрит то на них, то на меня и не понимает. Меня не понимает. Ведь я абсолютно спокоен. Ах да! Я же ей, на волне полного восстановления "Второй Памяти", ещё не успел рассказать про капитана Уманского. Того, кого я никогда даже в мыслях не назову позорным словом "мент". Да и его коллегу — Елену Борисовну — также.
В милиции полно достойных людей. Их там абсолютное большинство. Работающих не за страх, а за совесть. Но массы судят часто не по ним, а по разнообразным отбросам в погонах. Потому что именно такие отбросы и оказываются поперед всех. На виду. Прям как сейчас — вот эта троица, старательно изображающая из себя суровых и грозных, пришедших карать и прекращать. Впрочем... могу и ошибиться. Так что подожду развития ситуации.
— Какой-то ты совсем расслабленный. — ворчит Натаха. — Я чувствую что эти неспроста. И злые.
— Если это те... на кого я думаю, иди к Михалычу. — очень тихо начал говорить я, так как менты приблизились достаточно, чтобы услышать нормальную речь. — Сообщи ему, что меня замели некие в форме и явно с Района. Не наши.
Наталья кивает, но всё равно, чем ближе менты, тем больше волнуется.
— Расслабься! — уже нормальным голосом говорю я. — Что бы ни случилось мы всё равно отсюда уйдём. Вообще.
Вижу, что Наталья поняла посыл. И что значит "уйдём отсюда" и "совсем". Но теперь она не волнуется, а злится.
— Если это те самые — поднимай всех. — Снова тихо говорю я.
На лице Натальи, мимолётное замешательство. Видно поняла насколько по-крупному надо будет сыграть.
Подошедшие менты вообще изображают из себя зверей. Рисуются.... Нахрена?! Решили вот так дёшево развести? Напугать подростка до дрожи в коленках?
Подошедший первым, грубо хватает меня за плечо. Да так крепко, что явно останутся от того хвата нехилые синяки. Качался, падлюка!
— Дроздов! — "грозно" рычит этот хватальщик. — Ты идёшь с нами.
— И с какого это я должен идти с вами?
— Ты задержан в подозрении совершения уголовного преступления.
— О как! — расслаблено восклицаю я.
Подмигиваю Наталье и тут же добавляю чисто для неё. — Те самые.
Менты не понимают что к чему. Но на Наталью начинают коситься с подозрением. Та, не подав вида, что всё поняла и приняла, молча разворачивается и идёт подальше от милиции... от ментов.
— Тебе твои друзья-подельники не помогут. Ты крепко влип. — пугает второй подошедший.
— Это не я влип. Это вы влипли. — презрительно глядя в глаза этому второму, без страха заявляю я. — Да так влипли, что уже не отмоетесь.
Мент слегка удивлён. Но, если у него хороший опыт общения со шпаной приблатнённой, а оснований сомневаться нет, так как всё-таки из района и наверняка из какого-то специального отдела, то я пока в его глазах не сильно выбился из шаблона.
Меня грубо развернули в сторону выхода и повели. Двое — по бокам, один — за спиной.
— Ну да! Надо же всем показать, какой я крутой бандит-хулиган! — ядовито замечаю я.
Но на выходе эти придурки ещё и покуражиться решили: Грубо выкрутили мне руки и повели так от дверей школы до дверей ментовского автозака. Пацанва, что была во дворе, сначала охренела от такого зрелища. Но после, сначала несмелый свист, а потом всё более массовый и дружный.
— Вот! Слышишь? Они радуются что тебя, наконец-то повязали.
— Дурак, ты, ментяра! Если ты до сих пор не втыкаешь, поясняю: этот свист — только начало твоих очень больших неприятностей. И проблем.
Троица решила проигнорировать мои слова. Просто грубо втолкнули внутрь своего транспорта для хулиганов, закрыли с одним из своих, и повезли. Очевидно, в отделение.
Но вот почему эти все были при параде — это меня слегка удивило. Ведь если следаки, то могли бы и в гражданке припереться в сопровождении всего-то одного в форме и в мелком звании. Однако!... Когда я стал загибать пальцы, считая нарушения законодательства, допущенные этими троими... Сбился со счёта.
Менты действовали довольно грубо. Так, как будто я уже совершеннолетний, да к тому же ещё и матёрый уголовник. Что очень далеко не так. Да даже если и так по всем пунктам, то процедура должна всё равно быть совершенно иная.
Выгрузили меня перед отделением, протащили в какой-то кабинет, посадили на табурет и...
Первое, что прозвучало в стенах этого почтенного, мною часто посещаемого, заведения, было:
— Господа-полицейские! А вы не офигели? — выдал я громко и чётко. Чтобы не было непонятливых.
Запнулись. Все трое. Их сбило с толку обращение с моей стороны к ним на "господа" и "полицейские". Переглянулись.
— Вы хотя бы считали, сколько статей нарушили? Так, разом.
— Заткнулся! Резко! Здесь мы спрашиваем, а ты отвечаешь! Понял?!
— Не-а! Не понял. Ведь вы не ответили: вы понимаете, что сейчас грубо нарушаете советское законодательство? И Административный Кодекс и УПК... Начиная с насильного задержания и ареста. Ведь мне ещё даже четырнадцати лет нет!
— Зат-кнул-ся-а! — гаркнул мент по складам мне в лицо.
— Дядичка! А вы хотя бы моих родителей известили, что меня сюда притащили, руки выкрутив? А ведь это вы должны были сделать немедленно!
— Б-ь! Тебе что, в ухо дать, чтобы понял?!
— Совсем дурак! — буркнул я в сторону.
— Что сказал?!
— Да так... О погоде. Пасмурно... Дождит... И ёжики не летают!... Гордые слишком!...
Ага. Сбил с толку. Наверняка не слышали выражения, на какое были мои экивоки: "Ёж птица гордая. Пока не пнёшь, не полетит". Пока гадают к чему это было, мысленно составляю план поведения.
Один из них, — тот, что разыгрывает из себя озверелого, — садится за стол и начинает заполнять какие-то бланки. Другие располагаются на стульях с двух сторон от меня, сверля меня взглядами. Типа-пугают.
— Не врали. — где-то через минуту молчания, говорит один из праздно сидящих. — Совсем берега потерял.
По идее, сейчас они должны меня долго мурыжить молчанием, нагнетая обстановку. В надежде что я, изведённый неизвестностью, сам начну каяться и виниться.
Так оно и случилось. Я имею в виду попытку замурыживания молчанием. Что меня повеселило.
