Он ухмыльнулся Мейленфанту и высыпал содержимое мешка на песок. Там были бананы, батат и яйца. — Ешь, голодный, ешь, — сказал он. Его голос был высоким и невнятным, согласные звуки сливались.
Мейленфант, ошеломленный, просто стоял и смотрел.
Его гость сложил мешок, развернулся и побежал по песку, превратившись в размытое золотисто-коричневое пятно, оставляя за собой следы, как у Пятницы.
Мейленфант хмыкнул. — Первый контакт, — сказал он себе. — Все любопытнее и любопытнее.
Он подошел к деревьям, чтобы заняться своими утренними делами, а затем вернулся к продуктам. Они выглядели приятным разнообразием вместо фруктов и рыбы.
Он принялся за еду. Человек Пятница и его невидимые товарищи, конечно же, не желали ему зла. Несмотря на это, он не мог не держаться поближе к своей капсуле, не сводя глаз с линии деревьев.
Он задумался, что бы ему можно было использовать в качестве оружия. Незаметно собрал в кучу самые крупные камни, какие только смог найти на пляже.
Когда к нему пришли следующие посетители, они были с озера. Сначала он услышал голоса.
Шесть каноэ, переполненных мужчинами и женщинами, появились, мерцая, у края залива. Мейленфант прищурился, чтобы сфокусировать свое новое, улучшенное зрение.
Команда, похоже, состояла из представителей всех рас, от арийцев до негров. Мейленфант заметил несколько красивых золотоволосых созданий, похожих на его молодого Пятницу. Увидел кое-кого, похожего на командира, стоявшего в одном из каноэ. На нем был расшитый бисером головной убор, украшенный длинными белыми петушиными перьями, белоснежная длинношерстная козья шкура и алая накидка, свисавшая с плеч. Для Мейленфанта он был видением из каменного века. Но он горбился, словно от боли.
Мейленфант с пустыми руками спустился по пляжу им навстречу.
Каноэ причалили к берегу, командир выпрыгнул из лодки и пошел босиком по мелководью к сухому песку. Мейленфант заметил, что ноги у него распухли и стали толстыми, как стволы деревьев. Лицо почернело от загара, а на голове, словно сорняки, торчали пучки волос. Но взгляд у него был настороженный и пытливый.
Он протянул руку. От него исходил запах гниющей кожи, и Мейленфант с трудом сдержался, чтобы не отпрянуть от отвращения. На взгляд Мейленфанта, это было похоже на тяжелую форму лучевой болезни. Что-то здесь не так, — подумал он.
Командир открыл рот, собираясь что-то сказать. Его губы с тихим чмоканьем раздвинулись, и Мейленфант увидел, как распухли его слизистые оболочки. Он заговорил с Мейленфантом на незнакомом ему языке. Суахили или киганда, может быть.
Мейленфант поднял руки. — Мне жаль. Я не понимаю.
Командир выглядел удивленным. — Боже правый, — сказал он, — европеец... Я и не думал, что увижу еще одного европейца! — В его английском был сильный акцент.
— Не европеец. Американец.
— Вы глубокий путешественник.
— Глубокий?
— Глубокий во времени. Как я. Я впервые покинул Землю в 2191 году. А вы?
— Раньше, — ответил Мейленфант.
— Послушайте, я что-то вроде посла при Кабаке.
— Кабака?
— Император. В мои обязанности, помимо прочего, входит встречать путешественников. Не то чтобы они часто прилетали. — Он заметил, что Мейленфант обратил внимание на его состояние. Он улыбнулся, обнажив жуткую щель рта, в которой виднелись черные зубы. — Не волнуйтесь. Я на какое-то время поссорился с Кабакой. Как и большинство людей. Меня зовут Пьер де Бонневиль. Раньше я был французом. Я отправился на Беллатрикс с гайджинами: Гамма Ориона, триста шестьдесят световых лет отсюда. Замечательное путешествие.
— Почему?
Де Бонневиль рассмеялся. — Я был писателем. Точнее, поэтом. Моя страна отправляла художников к звездам: глаза и уши, которые должны были донести до нас правду, внутреннюю правду о том, что там происходит. Я летел на одном из последних "Арианов", с Куру. Огромный, шумный корабль! Но когда вернулся домой, все уже улетели или умерли. Не было возможности опубликовать то, что я видел, некому было выслушать мои рассказы.
— Мне знакомо это чувство. Меня зовут Мейленфант.
Де Бонневиль пристально посмотрел на него. Похоже, он не знал этого имени, и Мейленфанта это устраивало.
Золотоволосые члены экипажа с любопытством разглядывали обугленный остов спускаемой капсулы Мейленфанта.
Де Бонневиль ухмыльнулся. — Вы восхищаетесь моими золотоволосыми членами экипажа, "прямоходящими". Я называю их детьми Кинту.
— Кинту?
— Но ведь теперь мы все дети Кинту. Что вам здесь нужно, Мейленфант?
Путешественники и императоры, история и политика. Мейленфант почувствовал, как по его жилам струится обновленная кровь. Он слишком долго пробыл среди инопланетян. Теперь его снова манили человеческие дела со всей их многогранностью.
Он ухмыльнулся. — Ведите меня к вашему предводителю, — сказал он.
Глава 25
Гробница Ванпамбы
Пьер де Бонневиль со своей командой, состоявшей из людей и золотоволосых гоминидов, провел ночь на берегу, куда упал с орбиты Мейленфант. При свете костра люди ели вяленую рыбу и батат. Прямоходящие прислуживали людям, которые никак не реагировали на их присутствие и не благодарили их.
Де Бонневиль принялся за пенистое пиво, которое он называл "помбе", из перебродившего зерна. Через час у него заплыли глаза, язык стал заплетаться, а голос охрип.
Покончив с делами, прямоходящие устроились поодаль от остальных. Они развели свой примитивный костер и приготовили что-то, что шипело и потрескивало от жира; Мейленфанту показалось, что это свинина.
Мальчика, которого Мейленфант прозвал Пятницей, на самом деле звали Магасса.
Де Бонневиль рассказал Мейленфанту, что добрался сюда по руслу Нила от того места, где раньше был Каир. Как и Мейленфанта, его после возвращения со звезд потянуло к тому, что на постаревшей планете отдаленно походило на мегаполис. Путешествие по Нилу казалось настоящим приключением: в 3265 году н.э. Африка снова была диким местом.
— Послушайте меня. Здешнего правителя зовут Мтеса. Мтеса — это Кабака Уганды, Усого, Уньоро и Карагве — империи длиной в триста километров и шириной в пятьдесят, крупнейшей политической единицы во всем этом языческом мире. Здесь, на Земле, Мейленфант, все... откатилось назад... пока нас не было. Здешние люди вернулись к образу жизни, которым они наслаждались или которого придерживались за столетия до вашего или моего времени, до того, как европейцы распространились по планете. Мы с вами — настоящие анахронизмы. Вы понимаете? Эти люди не такие, как мы. У них нет настоящего чувства истории. Нет ощущения перемен, возможности иного будущего или прошлого. По нашему с вами календарю сейчас 3265 год нашей эры. Но для Земли время остановилось. — Он закашлялся и сплюнул сгусток кровавой мокроты.
— Что с вами случилось, де Бонневиль?
Француз ухмыльнулся и уклонился от ответа. — Давайте я расскажу вам, что представляет собой эта страна. Мы здесь как первые европейские исследователи, прибывшие в самую глухую часть Африки в девятнадцатом веке. А Кабака — суровый господин. Когда путешественник впервые попадает в эту страну, кажется, что его путь усыпан цветами. Подарки сыплются один за другим, пажи и придворные преклоняют перед ним колени, и любое его желание тут же исполняется. Пока чужестранец в диковинку, пока его способности или заслуги еще не оценены, он здесь как на празднике. Но наступает время, когда он должен расплатиться за дары. Вы меня понимаете?
Мейленфант задумался. Речь де Бонневиля была более витиеватой, чем привык Мейленфант. Но, с другой стороны, тот родился лет на двести позже, чем Мейленфант; за это время многое могло измениться. В основном, однако, он думал, что де Бонневиль слишком увлекся местной политикой — кому какое дело до этого Кабаки? — не говоря уже о том, что тот стал чертовски озлобленным.
— Нет, — сказал он. — Я не понимаю, о чем вы говорите.
Де Бонневиль казался расстроенным. — В конечном счете, вы должны отплатить Кабаке за его гостеприимство. Если у вас есть с собой оружие, вы должны отдать его; если у вас есть кольца или хорошая одежда, вы должны отдать. И если не будете давать щедро, найдутся другие способы избавить вас от излишков. Ваши товарищи покинут вас, привлеченные наградами Мтесы. И в один прекрасный день вы обнаружите, что полностью лишились всего своего имущества — и окажетесь на мели здесь, в тысяче километров от ближайшего независимого сообщества.
— Именно это с вами и случилось.
— Когда я перестал его забавлять, Кабака притащил меня к себе в суд. И я... вызвал его еще большее неудовольствие. И поцелуем катекиро — помощницы Мтесы — я был приговорен к месяцу в "Двигателе Кимеры".
— Двигатель?
— Это шахта с "желтым кексом". Меня посадили в самую худшую тюрьму, Мейленфант. Но, как видите, приговор мне смягчили. Когда меня освободили, Мтеса, как подобает полуцивилизованному правителю, нашел мне работу при дворе. Я бухгалтер.
— Вот кое-что, что может вас развлечь. Из своих воспоминаний о культуре инков я узнал здешнюю систему записи чисел, которая похожа на кипу, то есть на цифровые записи, сделанные из завязанных узлом нитей. Кабака использует эту технологию. Каждый гражданин этой империи записан в числах: дата его рождения, его родственные связи по рождению и браку, содержимое его амбаров и складов. Я смог разработать систему учета, чтобы помочь Мтесе с налоговыми сборами, за что он проявил огромную благодарность, и я снова стал кем-то вроде фаворита при дворе, хотя и в другом качестве.
Но вы же видите иронию, Мейленфант. Мы, путешественники, возвращаемся со звезд в это мрачное посттехнологическое будущее — мир неграмотных, — и все же я оказался пленником империи, где поступки каждого гражданина записываются в виде простых цифр без каких-либо пояснений. Вам это может показаться раем, но на самом деле это ужасный, бездушный мегаполис!
Прямоходящие смеялись. Мейленфант слышал их голоса, странно монотонные, их отрывистую речь.
— Они говорят просто, — сказал Мейленфант.
— Да. Прямолинейно и без абстракций. Мило, не правда ли? Примерно на уровне шестилетнего ребенка.
— Кто они такие, де Бонневиль?
— Разве не понятно? Меня от них бросает в дрожь. Они, конечно, физически красивы. Женщины иногда уступчивы... Вот. Еще помбе?
— Нет.
Они сидели в прохладе ночи, старик и инвалид, выпавшие из потока времени, а вдалеке вокруг своего костра толпились прямоходящие, высокие и элегантные.
Мейленфант согласился отправиться с Пьером де Бонневилем в Усавару, охотничью деревню Кабаки, а оттуда — в столицу, Рубагу. Рубага была источником тех самых радиационных аномалий, которые Мейленфант наблюдал с орбиты.
На следующий день они вышли на веслах из бухты. Каноэ де Бонневиля было превосходным, а прямоходящий Магасса отбивал ритм на барабане, аккомпанируя монотонному плеску весел.
Мейленфант, сидевший на корме, чувствовал себя так, словно попал в тематический парк.
Примерно в двух километрах от Усавары, охотничьей деревни, Мейленфант увидел тысячи вагандов — так, по словам де Бонневиля, представители этой новой расы называли членов своего племени. Они выстроились на берегу в две плотные шеренги, в концах обеих стояли несколько хорошо одетых мужчин в алых, черных и белоснежных одеждах. Когда каноэ приблизилось к берегу, в воздух взметнулись стрелы. Грохот литавр и больших барабанов возвестил о шумном приветствии, затрепетали флаги и транспаранты.
Когда они высадились, де Бонневиль повел Мейленфанта вверх по берегу. Их встретила невысокая сгорбленная старуха. На ней было темно-красное одеяние, под которым виднелось белое платье из отбеленного хлопка. Де Бонневиль преклонил колени перед этой женщиной и сказал Мейленфанту, что это катекиро — что-то вроде премьер-министра при Кабаке.
Лицо катекиро напоминало высохшую маску.
— Черт возьми. Немото. — Это была она, Мейленфант не сомневался.
Когда она внимательно посмотрела на Мейленфанта, ее глаза расширились, и она отвернулась. Больше она не смотрела ему в глаза.
Де Бонневиль с любопытством наблюдал за ними.
Катекиро кивнула, и под грохот барабанов Мейленфант и де Бонневиль вошли в деревню.
Они подошли к кругу хижин с соломенными крышами, окружавших большой дом, который, как сказали Мейленфанту, должен был стать его жилищем. Они собирались провести здесь ночь, прежде чем отправиться вглубь острова. Немото ушла при первой же возможности, и Мейленфант так и не поговорил с ней.
Выйдя из хижины, Мейленфант обнаружил подарки от Кабаки: связки бананов, молоко, батат, молодую кукурузу, рис, свежие яйца и десять кувшинов вина марамба.
Рейд Мейленфант, держа под мышкой скафандр НАСА, чувствовал себя совершенно потерянным. Присутствие Немото, женщины, которую он знал тысячу лет назад, только усиливало это ощущение.
Он рассмеялся, взял кувшин с вином и пошел спать.
На следующий день они отправились вглубь страны, в сторону столицы.
Мейленфант шел по широкой травянистой равнине. Дорога представляла собой ровную полосу шириной в два метра, прорезавшую джунгли и саванну. Судя по всему, она была проложена для охотничьих вылазок Кабаки. Неподалеку виднелось небольшое солоноватое озеро, а за ним — гряда холмов, переходящих в горы. Нижние склоны гор были покрыты лесом, а вершины окутывали облака. Куполообразные хижины вагандов утопали в густых зарослях банановых пальм с плоскими листьями и зелеными цветами, наполнявших воздух приторным запахом перезрелых фруктов.
Мейленфант услышал вдалеке мычание.
Он увидел животных, бредущих по равнине в двух-трех километрах от них. Это могли быть слоны: огромные, серые, с белыми бивнями, поблескивавшими в сером свете предрассветного неба. Бивни были загнуты вниз, в отличие от тех, что Мейленфант видел в зоопарке.
Он спросил де Бонневиля об этих животных.
Де Бонневиль хмыкнул. — Это дейнотерии. Слоноподобные. Генетическая археология.
Мейленфант пытался все это запомнить, чтобы потом найти дорогу обратно к побережью. Но ему было трудно сосредоточиться на том, что он видел.
Немото: черт возьми. Она наверняка его узнала. Но при этом едва замечала его присутствие, и за время этого долгого перехода через Африку он так и не смог найти способ приблизиться к ней.
Через три часа пути они увидели холм с плоской вершиной, отбрасывавший длинную тень на окрестности. Холм венчала группа высоких конусообразных хижин из травы, окруженных забором из тростника. По словам де Бонневиля, эта деревня на вершине холма была столицей, Рубага; сам холм был известен как могила Ванпамбы. Рубага показалась Мейленфанту зловещим, задумчивым местом, не похожим на пышную зелень сельской местности, которой она управляла.
В центре скопления хижин на вершине холма стояло здание побольше. Очевидно, это был императорский дворец. Мейленфанту он показался похожим на канзасский амбар. Фонтаны били в воздух вокруг центрального здания, словно пригоршни бриллиантов, переливающихся на свету. Это показалось Мейленфанту странным. Фонтаны? Откуда берется энергия для них?
