Форсанта надел рубище, посыпал голову пеплом и отправился, не зная, выживет ли он. Упав ниц перед Ашинатоглом, он покаялся, что от страха не сообщил ему о проходе горцев через землю княжества и взмолился, что он достоин смерти за такое, но просит пощадить его семью и народ.
Ашинатогл велел Шутрух-шаххунде поднять князя, принял его покаяние и заявил, что в наказание за трусость он забирает семь деревень. А поскольку княжество доказало на деле, что оно не может само себя защитить, он требует от князя принесения вассальной присяги и поставит в столице свой гарнизон, чтобы защищать немощного и трусливого соседа. Присягу приняли Атар и Шутрух-Шаххунда.
После этого старки распрощались с Ашинатоглом, который остался воевать, и отправились домой.
* * *
Йолур этот месяц провёл в постоянных молитвах и покаянии, пытаясь достичь ещё одного прозрения. Под конец месяца его приближенные и сам вице-император Диритич потребовали от духовного вождя смягчить пост и не ставить под угрозу свою жизнь, которая необходима всем. Впервые за месяц поев варёной пищи и выспавшись, утром Йолур вдруг почувствовал состояние вдохновения и озарения, которое дало ему ясное понимание важнейших истин о Боге (во всяком случае, он получил такую уверенность). Но известно, что находки требуют перепроверки в обычном состоянии, а затем тщательного выбора способа их изложения на обычном человеческом языке, дабы, поелику возможно для грешного смертного, затруднить их фальшивое толкование и неправильное понимание и споспешествовать верному. И Йолур, собрав вокруг себя четырёх доверенных богословов, заперся в библиотеке митрополита, но уже не изнурял себя и своих сподвижников постом. Около библиотеки был небольшой закрытый сад, и там двенадцать дней вели беседы и записывали откровения пророка четверо его учеников. В итоге они вышли оттуда с "Книгой пальмового сада". Был назначен праздник и молебен, в ходе которого в течение трёх дней пророк должен был лично зачитать свою книгу священничеству и правоверным. После этого её предполагалось вырезать на досках железного дерева для печати как ксилограф и размножить в тысяче экземпляров для передачи во все главные монастыри и храмы Единобожников.
* * *
Через полтора дня плавания Алтиросса добралась до небольшого каменистого острова, где была единственная хижина. Тут её покинули силы, и она упала рядом с берегом на камнях. В принципе энергии оставалось ещё достаточно, но нужно было передохнуть, а главное, попить и, может быть, поесть.
Из хижины робко выглянул человек в заплатанной и грязной одежде, явно рыбак и охотник на морского зверя, облюбовавший этот пустынный и глухой островок как заимку и базу. Увидев ослепительно красивую нагую женщину с медальоном Высокородной гетеры на груди, он задрожал. Легенды о проклятии гетер, да и страх простолюдинов перед этими страшными соблазнительницами, почти парализовали его.
— Я упала с корабля и чудом спаслась, — промолвила Алтиросса. — Дай мне попить.
Рыбак принёс флягу вина, но гетера попросила чистой воды. После этого она завернулась в полотнище, которое рыбак прихватил с собой, и, опираясь на руку дрожащего от страха рыбака, прошла в хижину, где он уложил её на свою бедную постель. Похлёбка из рыбы с рисом и горячий чай вернули силы женщине, и она крепко уснула.
Проспала она почти сутки. После пробуждения её ждал черепаховый суп и чай. Но Алтиросса вначале зачерпнула воды из бочонка и напилась. Неожиданно для неё вода была свежая, чистая и прохладная (последнее, правда, не так удивительно: бочонок был врыт в землю). Красавица поблагодарила безумно робеющего и стесняющегося рыбака улыбкой и спросила:
— Ты кто?
— Тон Астрорас из Лангтиргинга, что рядом с Нором, за два острова.
— Алтиросса, — назвалась гетера и уселась есть суп.
Дешёвый и старый чай оказался хуже простой воды. Рыбаку, судя по всему, хотелось за обедом выпить, но он до смерти боялся гетеры и что, расслабившись, попадёт в её сети. Ведь легенды, как незадачливые любовники полностью теряли волю и продавали себя в рабство, чтобы быть возле своей богини, ходили повсюду, и преувеличения в них было не так уж много.
Алтиросса попросила иголку и нитку и сшила из разрезанного надвое полотнища нечто типа короткого плаща-накидки и юбки с разрезом на одном боку. Она вышла на берег, искупалась в морской воде, помыла в ней новую одежду и с удовольствием подставила тело солнцу и ветру, лёжа на песке, кое-где пробивавшемся через камни и гальку островка.
Когда одежда высохла, женщина вновь почувствовала голод. Рыбак уплыл, его лодка виднелась невдалеке. Алтиросса нашла морскую капусту и моллюсков и подкрепилась "устрицами с салатом". Было также много сушёной и пара бочек солёной рыбы, но женщине не очень хотелось провонять рыбой.
Рыбак приехал и прикатил бочку свежей воды, заменив старую, которую вылили в бадью, чтобы брать для стирки и мытья. Видимо, для себя он так не старался, но перед нежданной гостьей не хотелось ударить в грязь лицом.
Свежие сардины почти не пахли, и Алтиросса с удовольствием поела их, жареных на конопляном масле. Она улыбнулась и поблагодарила Тона, отчего тот ещё больше перепугался и ушёл спать под навес снаружи хижины. А женщина, вновь улыбнувшись ситуации, легла на его ложе и крепко уснула, окончательно восстанавливая силы и энергию.
На следующее утро она проснулась с зарёй, и увидела, что рыбак собирается в море.
— Ты мог бы отвезти меня в Нор? А ещё лучше, в своё селение, так тебе удобнее.
— Моя лодка слишком хлипкая. Она даже сюда пришла на буксире. Через несколько дней ко мне придёт на яхте мой племянник Кинь. Он тебя и заберёт.
— И сколько же человек с ним приплывут?
— Скорее всего, он один. С яхтой он и в одиночку управляется прекрасно. Погода вроде отличная.
— А ещё. Откуда ты на этом безжизненном островке берёшь прекрасную свежую воду? Вроде здесь ни одного родника или ручейка не видно.
Тон замялся. Алтиросса улыбнулась ему и чуть повела бровями, следя, чтобы не переиграть и не испугать окончательно: он только начал оттаивать. Рыбак решился.
— Садись, прелестная Высокородная, я покажу тебе наш семейный секрет. Ты ведь не рыбак и не моряк, никому не выдашь.
На дне моря, саженях в двухстах от берега, Алтиросса увидела на глубине нескольких метров приделанную наглухо к скале бочку. Рыбак опустил боком бочонок в неё, потом перевернул вверх ногами, несколько раз покачав им и подождав, потом опять перевернул и с помощью верёвки опустил крышку. Когда бочонок подняли, в нем оказалась холодная пресная вода отличного вкуса.
— Я слышала, что на дне моря бывают родники пресной воды, минеральных вод и даже кипятка. Но увидела такое впервые, — улыбнулась Алтиросса.
Вернувшись на берег, Алтиросса решила как следует насладиться отдыхом и бездельем. Так редко это ей удавалось... Её жизнь всё время проходила на публике, и каждую секунду надо было внимательно следить за собой и другими. Сейчас вокруг жаркое солнце, ласковое море, чайки, лёгкий прохладный ветер, и никого, кроме этого честного мужика Тона. Да и тот полдня на море. А когда возвращается, сразу же обрабатывает улов, так что весь день занят.
И у Алтироссы сложилась песня.
Как мне надоел великий город,
Спесь элит, бесплодие богем,
Этикета и снобизма морок,
Как устала улыбаться всем!
Чайки вьются в голубом просторе,
Ветер гладит ласково прибой,
Этот остров, это солнце, море —
Наконец-то только мне одной!
Жизнь подменена крысиным бегом,
Битвы — подковёрною вознёй,
Мало кто остался человеком
В паутине грязи городской.
Чайки вьются в голубом просторе,
Ветер гладит ласково прибой,
Этот остров, это солнце, море —
Наконец-то только мне одной!
Шторм судьбы занёс на дальний берег,
От угроз кошмарных уберёг,
Потому что тем, кто лицемерит,
Путь мой стал воззреньям поперёк.
Чайки вьются в голубом просторе,
Ветер гладит ласково прибой,
Этот остров, это солнце, море —
Наконец-то только мне одной!
Пленена природною красою,
И простор вокруг ласкает взор,
Ни одною мыслию кривою
Не разрушу чистоты шатёр.
Свежий воздух мне очистил душу,
Смыло грязь телесную волной,
Тихий моря шум ласкает уши...
Как же мало нужно мне одной!
К вечеру погода испортилась, поднялся ветер и дождь. Тон, бледный от страха и волнения, вынужден был лечь спать в хижине. Но утром он, увидев, что ничего не случилось, кроме того, что чай вскипячён, обрадовался и даже притронулся к руке Алитроссы, когда она подавала ему кружку с чаем. Он уже прикасался к этой женщине: сначала когда помогал добраться в свою хижину, чтобы восстановить силы, затем в лодке, и, честно говоря, ему нестерпимо хотелось ещё. А сейчас он почувствовал как будто электрическую искру. Гетера же, иронически улыбнувшись, сказала:
— Не врут сказания, Тон! Смотри, не влюбись, это очень опасно.
После чего вздохнула и грустно добавила:
— Но почему-то слишком многим этого хочется... Ты мне симпатичен, рыбак, вот я тебя и предупредила.
Эти слова охладили и успокоили рыбака, но в перспективе произвели на Тона противоположное действие. "Значит, я ей симпатичен! Значит, всё не так безнадежно!" — такие мысли помимо воли порою лезли в голову.
Погода продолжала ухудшаться. К вечеру начался шторм. Лодка была давно уже вытащена далеко на берег и укреплена между камнями. Хижина оказалась хоть и неказистой, но прочной и без щелей, видимо, как раз рассчитанной, чтобы пережидать такую погоду.
— После шторма Кинь точно придёт, — подумал вслух Тон. — Но такой ураган на недельку. А потом ещё день идти от деревни. Ничего страшного. Рыбы и мяса у нас запасено, воды и плавника я тоже заготовил достаточно, спокойно проживём вдвоём там, где я жил один.
Вечером Тон впервые позволил себе чашечку водки. Алтиросса же использовала вино для того, чтобы улучшить воду.
Во сне Тон начал метаться и стонать: ему снилась красавица, раскрывшаяся перед ним, а он не мог к ней прикоснуться, несмотря на нестерпимое желание. Затем он смог до неё дотянуться, но не обнять... Проснувшись среди ночи в позорно возбуждённом состоянии, он выпил ещё две кружки водки и наконец-то уснул без сновидений.
Алтироссе же в эту ночь приснился сон, то ли пророческий, то ли предупреждающий. Около острова стоит яхта, на берегу она, Тон и белобрысый паренек, видимо, его племянник. Все с тревогой смотрят на корабль явно не мирного вида, вставший на якорь саженях в трехстах от берега. С него спустили шлюпку, и семеро матросов во главе с кем-то типа мичмана поплыли к берегу. По ругани и внешнему виду можно было понять, что это либо пиратский корабль, либо корабль военного флота одного из королевств. Флага корабль не вывешивал, герба на нем не было, а название "Серый дельфин", выведенное большими знаками на борту, могло принадлежать и тем, и другим. И военные моряки, и пираты носили головные платки и кривые сабли. И те, и другие ходили в пёстрых рубашках и холщовых штанах. А офицеры в плавании тоже форму не всегда надевали.
Всё стало ясно с первыми словами предводителя.
— Жить хотите, отдавайте бабу! Взять у вас наверняка больше нечего, так что благодарите Судьбу.
Тон и Кинь выскочили вперёд, стремясь спасти Алтироссу, но пираты даже не стали их убивать. Рыбаков сбили наземь и беспощадно поколотили ногами, после чего связали.
— Сами виноваты. Теперь будете лежать и подохнете, если не сумеете развязаться. А вашу красавицу я сейчас у вас на глазах трахну, — сказал вожак.
Он сорвал рубище с Алтироссы. Все ахнули и от красоты, и от медальона Высокородной.
— Проклятие гетер! Осторожно, Косатка! — закричал кто-то.
Другие подхватили предупреждение.
— Не боюсь я никаких проклятий! — сказал Косатка и подошёл к гетере. — Ложись сама, если не хочешь, чтобы я тебя уложил!
— Мы все знаем, что ты ни чёрта не боишься, — вдруг сказал пожилой пират, судя по всему, единственный, кого слушал Косатка. — Но на дьявола нам нужен проклятый евнух на нашем корабле? И лезть в драку, когда никто больше за тобой не полезет — это ведь не смелость, а глупость. Да прикинь ещё: в натуре, какой громадный выкуп за неё дадут, и она сама, и ее хахали! А ты команду добычи лишить хочешь.
Все эти аргументы подействовали на Косатку.
— Спрут и есть спрут, — засмеялся он. — Ну ладно, старый хрен Спрут, убедил. Садись, Высокородная шлюха, в шлюпку. Одежду не бери. Пусть все наши хоть на тебя полюбуются и поймут, какую драгоценность мы захватили. Откормим тебя как следует. А потом возьмём за тебя столько золота, сколько ты весить будешь.
И все пираты довольно загоготали. А Косатка, чтобы отвести душу и показать серьёзность своих намерений Алтироссе, вспорол животы обоим рыбакам. Оставив умирающих, пираты поплыли к кораблю.
Наутро Алтиросса увидела, что она во сне разметалась, а мало и плохо спавший Тон приготовил крепкий чай, пьёт его и смотрит на неё, не отрываясь. Женщина вспомнила свой сон и вдруг ей стало жалко этого наивного и простоватого мужика. Она взяла его за руку:
— Тон, если что, знай, что не вы с Кинем моя защита, а я ваша! И не стыдитесь спрятаться за мою спину.
Тон охренел от неожиданности.
— Да я за тебя с радостью жизнь отдам, на страшную казнь пойду! — вдруг вырвалось у него.
— А честь? — ехидно спросила гетера, которую это позабавило и умилило.
— А это и есть честь: всё ради красоты и любви отдать! — вдруг чуть ли не высоким языком знати заговорил Тон и получил в награду лёгкий поцелуй.
От поцелуя Тон побледнел, затем покраснел, выскочил на улицу под ливень и штормовой ветер и через четверть часа вошёл, немного пришедший в себя, зато в полностью промокшей одежде. Ужасно стесняясь, он развесил одежду сушиться и набросил на себя дерюгу. Алтиросса, улыбаясь, помассировала ему спину и помогла немного расслабиться.
— Кстати, можешь не удерживаться от естественного возбуждения, — вдруг сказала она, — Мы здесь наедине, это для тебя не позорно и я не хочу, чтобы ты испортил себе сердце или сошёл с ума.
— Кажись, я уже сбрендил, — как ему казалось, мысленно пробурчал Тон, но на самом деле он тихонько произнёс эти слова, и гетере стало его ещё более жалко: она понимала, насколько это может оказаться правдой.
Вечером Тон налил себе кружку водки, но она не лезла ему в горло. Алтиросса ласково взяла его за руку:
— Ты не бойся. Слейся со мною, и убедишься, что это ничем не отличается от слияния с обычной женщиной.
Она хотела нежно, но очень равнодушно принять его, как их учили в школе гетер, когда нужно оставить хорошее впечатление у человека и вместе с тем отвадить его как любовника. Тем более ей казалось легче сделать это теперь, когда она пережила тантру и её на самом деле незаурядная чувственность утихла. И раньше она свои страсти, конечно же, не демонстрировала, поскольку обучение приучило к суровой самодисциплине, да и саморазвитие вместе с общим уровнем не позволяли ей опускаться до низкой похоти. Но в момент, когда она отпускала себя на волю, страсть просто переполняла её и унесла бы неизвестно куда, если бы опять же не жестокая тренировка.
