Широкие проспекты расходились по склонам холма, переходя в более пологие дороги, которые пересекали сельскую местность. Мейленфант заметил значительное движение — пешеходов и запряженных волами повозок — по этим расходящимся дорогам в направлении столицы и из нее.
Две большие дороги, ведущие на восток и запад, казались более изрезанными колеями и торными, чем остальные, как будто движение на них было интенсивнее. Восточная дорога не поднималась на сам холм, а уходила в туннель, прорубленный в склоне. Похоже, она была предназначена для доставки каких-то грузов в шахту или карьер внутри холма или, может быть, для вывоза оттуда руды. На самом деле он увидел тащившийся по восточной дороге караван из нескольких тяжелых крытых повозок, запряженных волами. Это напомнило Мейленфанту обоз из двадцати мулов, везущих бокситы из Долины Смерти.
Они продолжили путь вверх по холму по одной из широких улиц. Почва была красноватой, глинистой. Улица была обнесена высоким забором из тростника, посаженного ровными рядами.
На улицах было многолюдно. Ваганды носили коричневые робы или белые платья, некоторые поверх коричневых роб надевали белые козьи шкуры, а другие обматывали голову шнуром, как тюрбаном. Они не проявляли особого любопытства по отношению к группе де Бонневиля. Очевидно, в Усаваре, в глубинке, появление путешественников было событием, но здесь, в столице, все были слишком крутыми, чтобы обращать на них внимание.
Не было видно ни одной телевизионной антенны или автомата с газировкой. Но де Бонневиль удивил Мейленфанта, сказав, что здешние люди могут дожить до 150 лет.
— Мы побывали у звезд и вернулись. Рубага может показаться примитивной, но это обманчивое впечатление. Мы живем благодаря тысячелетнему научно-техническому прогрессу. Плюс тому, что мы получили от гайджинов и других. Это невидимо глазу и вплетено в саму ткань мира, но оно здесь. Например, многие болезни искоренены. А благодаря генной инженерии значительно замедлилось старение.
— А как же прямоходящие?
— Что?
— На какую продолжительность жизни они могут рассчитывать?
Де Бонневиль выглядел раздраженным. — Тридцать или сорок лет, наверное. Какая разница? Я говорю о Homo Sapiens, Мейленфант.
Несмотря на заявления де Бонневиля о прогрессе, Мейленфант вскоре заметил, что среди чистых, здоровых и долгоживущих горожан было несколько человек, которые выглядели намного хуже. Эти нечистые были одеты достаточно хорошо. Но каждый из них — мужчина, женщина или ребенок — страдал от болезней и уродств. Мейленфант подсчитал симптомы: опухшие губы, открытые раны, похожие на бильярдные шары мужские и женские головы, на которых еще оставались клочки волос. У многих были черные пятна на лице и руках. У некоторых из них кожа, казалось, отслаивалась целыми горстями, а у других руки, ноги и шеи были опухшими, так что их кожа была натянута до гладкого стекловидного состояния.
В общем, те же симптомы, что и у Пьера де Бонневиля.
Де Бонневиль скорчил гримасу, глядя на своих товарищей по несчастью. — Дыхание Кимеры, — прошипел он. — Ужасная штука, Мейленфант. — Но больше он ничего не сказал.
Когда эти несчастные проходили сквозь толпу, остальные ваганды расступались перед ними, словно не желая даже смотреть на нечистых.
Они подошли к тростниковой изгороди, которая окружала деревню на вершине холма. Прошли через ворота и оказались на центральной территории.
Мейленфанта отвели в отведенный ему дом. Он стоял в центре заросшего бананами сада и имел форму шатра с портиком, выступающим над дверным проемом. В нем было две квартиры. Неподалеку стояли три куполообразных хижины для прислуги и огороженные забором помещения, как ему сказали, для его волов и коз.
Очень полезно, — подумал он.
Отсюда открывался великолепный вид. Залитый солнечным светом пейзаж, покрытый ранней летней зеленью, волнами уходил вдаль. С огромного внутреннего моря дул свежий бриз. То тут, то там среди равнин возвышались отдельные холмы конусообразной формы, похожие на гигантские столы, покрытые зеленым ковром. Темные извилистые линии пересекали глубокие, поросшие деревьями ущелья, разделенные холмистыми пастбищами. В более широких низинах Мейленфант мог разглядеть возделанные сады и хлебные поля. У горизонта все эти детали растворялись в синеве дали.
Это было красиво, как на открытке, как будто европейцы никогда здесь не бывали. Но он задавался вопросом, что повидала эта земля, сколько крови и слез впитала она, прежде чем затянулись шрамы колониализма.
Нельзя сказать, что эта земля не была освоена в значительной степени: в частности, здесь была сеть оросительных каналов, хорошо заметная с высоты. По-своему, это было впечатляющее инженерное сооружение. Мейленфант задавался вопросом, как Кабаке и его предшественникам это удалось. Население казалось не настолько огромным, чтобы можно было выделить большое количество рабочих с полей для всех этих земляных работ.
Может быть, они использовали прямоходящих, кем бы они ни были.
Что ж, — мрачно подумал он, — вот вам и пасторальная идиллия. Похоже, Homo Sapiens снова в деле: строит, размножается, властвует над своими собратьями и окружающими его существами, как и прежде.
В этой неуправляемой биосфере, в воздухе, который был слишком плотным, жарким и влажным, Мейленфант с трудом засыпал, а когда ему все же удавалось уснуть, просыпался с затуманенным сознанием и головной болью.
Здесь не было возможности достать кофе, ни с кофеином, ни без него.
На следующий день Мейленфанта пригласили во дворец.
Катекиро — Немото — пришла, чтобы сопроводить его, очевидно, по приказу. — Идите за мной, — резко сказала она. Это был первый раз, когда она напрямую обратилась к Мейленфанту.
— Немото, я знаю, что это вы. И вы знаете меня, не так ли?
— Кабака ждет.
— Как вы сюда попали? Как давно здесь? Есть ли здесь еще путешественники?
Немото не ответила.
Они подошли к высокому внутреннему ограждению, окружавшему сам дворец. Мейленфант был не единственным посетителем в тот день, и перед ними выстроилась целая процессия. Обычным вагандам не разрешалось заходить дальше, но они все равно толпились у ворот, переговариваясь и красуясь друг перед другом.
Раздался гулкий бой большого барабана, и ворота распахнулись. Вожди, воины, крестьяне и межзвездные путешественники вошли в комплекс внутренних дворов.
За оградой начиналась широкая аллея, а по углам возвышались четыре впечатляющих фонтана высотой более пятнадцати метров. Вода поступала по грубым глиняным трубам, уходившим под землю под дворцом. Возможно, в склоне холма были спрятаны насосы.
Мейленфант подошел к ближайшему фонтану. Он протянул руку, чтобы коснуться воды. Господи, она была горячей, такой горячей, что чуть не обожгла ему пальцы. Немото отдернула его руку. Ее ладонь была теплой и шершавой.
Снова зазвучали барабаны. Они шли через двор за двором, пока наконец не оказались перед самим дворцом.
Это была всего лишь хижина из пальмовых листьев. Но она была высокой и просторной, в ней было много света и воздуха. Мейленфант, который однажды побывал в Белом доме, видел правительственные здания и похуже.
Сердцем дворца была приемная. Это был узкий зал длиной около двадцати метров, потолок которого поддерживали два ряда колонн. Проходы между колоннами были заполнены сановниками и военачальниками. У каждой колонны стоял один из стражников Кабаки в длинной красной мантии, белых штанах, черной рубахе и белом тюрбане, украшенном обезьяньей кожей. Все они были вооружены копьями. Но ни трона, ни самого Мтесы там не было. Вместо этого там было нечто, что Мейленфант принял за колодец, — прямоугольная яма в полу.
Мейленфант, Немото и остальные должны были выстроиться в ряд перед открытым колодцем.
Загрохотали барабаны, из жерла колодца вырвались клубы пара, послышался скрежет механизмов. Из колодца довольно плавно поднялась платформа. Мейленфант в очередной раз задался вопросом, откуда берется энергия для этих трюков. На платформе стоял трон — сиденье, похожее на офисное кресло, — на котором восседал сам худощавый Мтеса. Голова Мтесы была гладко выбрита и покрыта феской, черты лица были мягкими, отполированными, без единой морщинки, и ему можно было дать от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Большие блестящие глаза придавали ему странную красоту, и Мейленфант подумал, что, возможно, в его жилах течет кровь прямоходящих. Мтеса вспотел, его одеяния слегка помялись, но он широко улыбался.
Немото в роли катекиро, визирь и писцы Мтесы вышли вперед и преклонили колени у его ног. Одни целовали его ладони и тыльную сторону рук, другие распростерлись на земле. Мейленфанту было очень странно видеть, как это делает Немото.
Все это время рядом с Мтесой стояла девочка. Она была высокой, одетой в белое, с темными волосами, но у нее была широкая шея и пушистый золотистый мех прямоходящей. На вид ей было не больше пятнадцати. Она двигалась как кошка, и, — как считал Рейд Мейленфант, высохший столетний путешественник по звездам, — была чертовски сексуальна. Но выглядела обеспокоенной, как ребенок с нечистой совестью.
Главным делом дня была встреча с кучей просителей и представителей посольств, с каждым из которых Мтеса справлялся эффективно, а когда был недоволен, то и жестоко. В таких случаях вызывались "Повелители веревки" — рослые мускулистые стражники, в обязанности которых входило оттаскивать источник гнева Мтесы за накинутые на шею веревки. По мнению Мейленфанта, это был впечатляющий управленческий прием.
Немото принимала активное участие во всем этом: в представлении дел и доказательств, в вынесении вердикта. И каждому вынесению приговора предшествовал сухой поцелуй Немото в щеку перепуганной жертвы — нанесенный тысячелетней женщиной поцелуй смерти, — с содроганием подумал Мейленфант.
Наконец Мтеса повернулся к Мейленфанту. Через переводчика, сухонького придворного, Кабака начал задавать вопросы. Он с детским любопытством расспрашивал Мейленфанта о его жизни: где и когда он родился, какие места повидал во время своих путешествий.
Спустя какое-то время Мейленфант начал получать удовольствие от происходящего. Впервые за тысячу лет Рейд Мейленфант встретил человека, которому действительно было интересно слушать его рассказы о зарождении американской космической программы.
Оказалось, что Мтеса знал все о гайджинах, вратах седловых точек и, грубо говоря, о расселении человечества за последнюю тысячу лет. Его не смущало, что Мейленфант родился тысячу лет назад. Но для него это были абстракции, поскольку гайджины не вмешивались в земные дела — по крайней мере, открыто, — и Мтесе было интереснее, какую выгоду он может извлечь из этой неожиданной удачи.
Мейленфант напомнил себе, что люди больше всего озабочены своей собственной частью истории; Мтеса был человеком своего времени, которое не имело ничего общего с эпохой Мейленфанта. И все же Мейленфант задавался вопросом, сколько еще поколений сменится, прежде чем истинную историю человечества перестанут знать только короли и придворные, когда все остальные погрязнут в невежестве, веря в то, что Земля плоская, и начнут поклоняться кораблям-цветам гайджинов как небесным богам.
Мтеса одарил Мейленфанта различными подарками и пригласил остаться на столько, на сколько тот пожелает, после чего отпустил его.
Немото при первой же возможности ушла от Мейленфанта.
В тот вечер, оставшись один в своей вилле, Мейленфант почувствовал себя плохо.
Он не мог есть. Ему казалось, что у него жар. И рука болела: в том месте, куда попала вода из фонтана, он ощущал жжение.
В прозрачном шлеме автономного скафандра он разглядывал свое отражение. Выглядел он не так уж плохо. Разве что глаза немного остекленели. Может, это из-за еды.
Он рано лег спать и попытался обо всем забыть.
Он преследовал Немото. Перепробовал все, что только мог придумать, чтобы достучаться до нее.
В конце концов, с явной неохотой, Немото согласилась провести немного времени с Мейленфантом. Она пришла к нему в хижину, и они устроились на широкой веранде с деревянным полом при свете маленькой керосиновой лампы и голубой Луны.
Она принесла с собой Будду — приземистую уродливую статуэтку. По ее словам, он был сделан из оплавленного реголита из Моря Изобилия — лунного камня, отшлифованного временем. Маленькая сухонькая японка посмотрела на сине-зеленую Луну. — А теперь реголит погребен под метрами грунта, и по нему ползают толстые лунные черви, эволюционировавшие в условиях лунной гравитации. Мы дожили до странных времен, Мейленфант.
— Да уж.
Они разговаривали, но Немото не была болтливым чичероне. Единственный способ, которым он мог вытянуть из нее хоть какую-то информацию, — это дать ей выговориться о своей одержимости гайджинами, не говоря уже о ее бывших работодателях из "Нишизаки хэви индастриз", которые, по ее мнению, предали человечество.
Он был поражен, узнав, что она проделала путь длиной в тысячу лет, обогнув историю: не перескакивая из эпохи в эпоху, как он и другие путешественники по седловым точкам, а просто не умирая. Она не стала рассказывать, какую технологию использовала, чтобы так сильно увеличить продолжительность своей жизни.
Тысяча лет осознания: без сомнения, это было ничтожно мало по сравнению с Кассиопеей и ее механическими сестрами, но такой срок казался невыносимым в человеческом масштабе. Он задавался вопросом, насколько хорошо Немото могла восстановить воспоминания о своем собственном глубоком прошлом, например, о своей первой встрече с ним на Луне; возможно, она была вынуждена прибегнуть к технологиям, чтобы упорядочить и оптимизировать свои обширные воспоминания. И, слушая Немото, он задавался вопросом, насколько сильно ее здравомыслие, ее личность сохранились в этом долгом жизненном испытании. Она намекала на мрачные периоды, погружения в нищету и бессилие, даже на период, длившийся столетия, когда она жила отшельницей на обратной стороне Луны.
Несмотря на свои страдания во времени, она сохранила одну вещь: свою кристально чистую враждебность к гайджинам и инопланетянам, которые следовали за ними.
— Когда я нашла гайджинов, то подумала, что мы обречены на тысячелетнюю войну. Но теперь прошла тысяча лет, а война продолжается. Мейленфант, когда у меня еще было влияние, я боролась за то, чтобы ограничить гайджинов. Я завербовала людей, называемых йолгну. Основала городок Касьяпа...
— На Тритоне.
— Да. Это был плацдарм, призванный помешать гайджинам расширить свою промышленную деятельность во внешней части Солнечной системы. Я не справилась с этой задачей. Теперь за пределами Земли осталось лишь несколько человеческих поселений. Есть колония на Меркурии, расположенная близко к Солнцу, вне досягаемости гайджинов... Если она уцелеет, возможно, это станет нашим последним домом. Потому что гайджины уже здесь.
Мотылек бился о лампу. Она протянула руку и схватила насекомое скрюченными пальцами. Показала раздавленные останки Мейленфанту.
