— Наш мир — большая волна. Волна Времени. Волна в бесконечном Океане Хаоса, где есть всё и нет ничего. Потому, что это "всё и ничего" — только лишь вероятности. Время — многомерно, а не одномерно, как считал Эйнштейн. Когда сделали модельный эксперимент с "квантовой спутанностью" там реально одна и та же частица проходила одновременно сразу в два уловителя. Разных. Также она вела себя так, как будто заранее знала, что когда-то в будущем встретится с другой частицей. И те самые частицы также себя вели — что встретятся.
Получалось, что каждая частица во Вселенной размазана не только в пространстве, но и во времени. А что такое акт взаимодействия между частицами? Это обмен информацией. Да, другие физики-теоретики могут навалить мне возражений. но... получалось так, что частицы передают эту информацию, и о себе, о других в обе стороны — в прошлое и в будущее. И именно эта передача размывает их по пространству, делая невозможным одновременное точное определение координаты частицы и её импульса.
Да, каждая из них и частица, и волна. А вот вместе все частицы образуют... огромную волну, по сути являющейся нашей Вселенной. Но... я уже говорил, что время многомерно. И этот факт делает возможным существование одновременно и Волны и её теней. Бесчисленное множество теней. Которые взаимодействуют между собой. Сильно или слабо — это уже другой вопрос. Они просто существуют. И это взаимодействие как раз и порождает то явление, что мы называем "квантовой вероятностью". И да, те тени и волны как другие миры.
Дебилы называют эти тени — "другими измерениями"... Что сильно неверно...
А вот складываясь вместе, эти волны создают то, что мы называем "наш мир".
Да, я знаю, что нагородил кучу несуразностей. С точки зрения понимания квантовой механики современными... Но, приблизительно всё выглядит именно так.
Наша заслуга в том, что мы поняли как можно перебрасывать в прошлое не мелкие фрагменты информации, а как переписать сразу очень большие. В себя, от себя. А так как мы, своей деятельностью изменяем будущее, то нами же обнуляется вероятность того будущего, откуда мы пришли. То есть...
— ...То есть, мы стираем из... Мира, те. — глубокомысленно проворчала Наталья.
— И всё равно: что с этим Кольцом не так? Почему у нас... такие провалы в памяти? Ведь по теории мы должны помнить всё!
— Да... это проблема... — согласился я. — Ты знаешь... Меня всегда удивляло это: Ты, я, Серёга — те, кто создал Машину Кольца Времени, — и из нас только я чётко помню всю теорию. Ты же, как нейрофизиолог, занимавшийся физиологией памяти, теми самыми явлениями, когда вспоминали будущее и каждый раз вам приходится всё объяснять. Силком проталкивать нужные знания. Не подумай, что мне влом, но... я с тобой солидарен: что за фигня творится с этим Кольцом?!
— Ты ещё Сотникова забыл. Ведь вы на пару с ним теорию Времени выписывали. — добавила Наталья, с грустной мордахой созерцая пирожное на тарелочке. Мороженное она уже доела. И так как его было много... А пирожные выглядели так аппетитно...
— Да. С Андрюхой совсем фигня получается... он как-бы и не часть Кольца. Только мы четверо. Он, почему-то постоянно выпадает. Он не помнит. А если и помнит, то как-то очень "кусочно-половинчато". Каждый раз получается, что он вне Кольца. Вот я вам теорию сейчас, вкратце, задвинул и вы вспомните. Ну голова поболит. А с Андрюхой что-то постоянно не так. Для него прошлое-будущее как-то слишком вариативно.
— Может всё в том, что ваша теория не доработана? Ведь вспомнить будущее — не вспомнить прошлое. — говорит Наталья положив подбородок на сложенные руки и перестав гипнотизировать пироженку.
— Я не знаю. Будущее — не предопределено. Но! И прошлое не предопределено! В этом парадокс, Натали!
— Это как понимать?! — чешет в затылке Серёга. Вижу по нему, что уже что-то начал вспоминать. Ещё чуть-чуть и саму конструкцию Машины начнёт чертить.
— Настоящее — влияет на прошлое и изменяет его. Причём вне зависимости, есть Машина Времени или нет. Везде и всегда было так. Было до нас, и будет после нас. Закон Природы. Нам этот факт не заметен, так как надо выломиться из волны времени. Чтобы увидеть всё со стороны, как изменяется Волна. И как на всякой волне, на ней есть своя мелкая рябь, которую порождаем мы своей деятельностью. Ты, что-то сделал и подумал как было бы хорошо, если бы чего-то там в прошлом не было. Оно прям так сейчас не исчезнет. Но мелкое изменение там — будет.
— Но ведь фотография, книги...
— А что будет, если изменится тот момент, когда сделана фотография? Изменится и фотография, и твоя же память, так как она о прошлом. Прошлом, которое ты, или ещё кто-то, изменил.
— Но как же тогда получается: наше прошлое — не существует?
— Почему же... существует. Как одно из многих вариантов. Мелкая рябь на большой волне на саму волну повлиять никак не может. Поэтому крупные события — монументальны. А вот мелкие... Тут есть тьма вариантов. Так что...
— Получается так, что мы, каждый из нас способен изменить и изменяет прошлое. Это я подытоживаю. Так?
— Так и не так. Имеет место быть суперпозиция влияний. Поэтому для одного человека изменение может быть любым. И не быть благоприятным и желаемым. Даже для группы или народа. Хаос правит миром.
— Но как же тогда насчёт тебя? Тебе же удавалось... "ходить" по волне!
— Я — отдельная волна. На волне. И я могу в небольших пределах изменить что-то. В этом и состоит мой план. Даже если меня убивают в этой версии прошлого, я снова и снова возрождаясь в прошлом, изменяю ЭТО настоящее, сдвигая по чуть-чуть линию судьбы человечества. Пусть на волосок смещу за отдельный проход, но это смещение отзовётся изменениями в прошлом, которые...
— Триггер-эффект?
— Именно! Которые в конце концов изменят всё кардинальным образом.
— Занятно... И... Обнадёживает. Но как же так насчёт других "линий"? Ты о них говорил...
— Это другие миры, с подобной историей. Отдельные крупные волны на Большой Волне. Они тоже сдвигаются. И влияют друг на друга. Именно поэтому история имеет такую лютую инерцию. Но они изменяются. И... В последнем проходе я заметил, что одна из линий всё-таки обрела будущее. Пусть очень скверное, но будущее. В этом факте — наша надежда.
За столом устанавливается долгое молчание.
Наталья таки со вздохом, подцепляет свою пироженку и по чуть-чуть обкусывая его начинает поглощать. Берёт свою бутылку пепси и переворачивает над стаканом. Из неё выливается от силы на четверть. Наталья морщится, но бросив взгляд в сторону прилавка продолжает поглощать сладость. Смирившись с тем, что на ещё одну бутылку денег не хватит.
Посмотрев на неё и все остальные тянутся за своими.
Маленькие. Радости. Бытия.
И тут я чувствую что от нас пошла волна. Времени. Маленькая волна изменения. Чувствительность позволяет. Тому, кто способен делать шаг по волне такое по силам.
Но что это? Что мы так изменили?
Ведь просто ели пирожные.
И ведь не потому ли, что кто-то что-то вспомнил?.. Фундаментальное.
Или всё-таки...
— Дом Скитальцев
В парке терпко пахло прелой листвой.
Как всегда, при обильных листопадах, всю опавшую листву просто не успевали собрать и вывезти. Она мокла под дождями и теперь лишь кое-где собранные в кучи листья ковырялись уборщиками, приобретая более компактный и аккуратный вид. Где-то дальше были видны группы интеллигенции, выгнанной администрацией города на "уборочные работы". По центральной аллее парка медленно катил ЗИЛ, в который уборщики кидали уже собранные листья. Но это было далеко. И никто и ничто не мешало нам наслаждаться покоем.
Сейчас я с Натахой сидел в большой беседке, главное достоинство которой было то, что к ней просто так, незамеченным никто не подкрадётся.
Когда-то по бокам этой беседки росли кусты сирени. Но после неприятностей того вида, что разные алкаши и просто бродяги сделали её отхожим местом, сирень просто вырубили. И теперь всякого, кто попробует что-то непотребное сотворить в беседке, сразу же видела милиция. Говорят, что даже ловили таких гавриков.
Но сейчас беседка была не просто вычищена — выскоблена и продезинфицирована! Видать в город намечалось пришествие очередного начальственного "лица". Хотя в этих случаях "в народе" говорили чуть-чуть по-другому: начальственной задницы.
Хорошее, в данном обстоятельстве, состояло в том, что беседку наконец-то зачистили до такой степени, что в ней стало даже очень приятно находиться. Если чем и пахло, то свежевыстругаными досками столика и скамеек, в которых некоторые детали, особо пострадавшие от вандалов, заменили на новые. Натали, на пороге беседки, даже долго принюхивалась, всё ещё подозревая подвох, но ничего предосудительного так и не обнаружила. Очистка места отдыха, в кои-то веки была качественная.
В беседке, когда она бывала чистой, часто собирались шахматисты, но сейчас их пока не было. Те обычно приходили ближе к вечеру. Часам к четырём. И засиживались до поздней ночи. Освещение внутри беседки, также было хорошим. Если, конечно, очередные не пойманные милицией вандалы не били лампочки.
Сейчас всё было цело и чисто, и мы имели возможность насладиться покоем.
— Зачем нам встречу именно здесь назначили? — осторожно спросила Наталья, внимательно рассматривая место, куда собиралась присесть.
— Так ведь очевидно. — пожал я плечами. — К нам здесь никто незамеченный не подкрадётся.
— А если прослушка? Если её здесь поставили? — как-то даже параноидально вопросила Натали, но по её лицу было видно, что шутит.
— Контора нас бережёт. Так что считаю что если уж назначил, то знает где и что прикручено. Разве что сам себе на память запишет и на полку положит. У себя там, на Кирова. — хохотнул я.
— Разве что... — согласилась Наталья. — Он всегда, во всех оборотах Кольца нас охранял.
— Больше тебя.
— Да. Больше меня. — согласилась Наталья, припоминая прошлые обороты по Кольцу.
Помолчали.
С некоторых пор, когда Память таки восстановилась, стало очень комфортно вот так просто вместе молчать. Слишком много мы за все эти жизни пережили. И давно уже просто чувствуем друг друга, чтобы не пользоваться словами. Такое вот, единение душ. Без всякой темпоральной квантовой механики.
Ревякин подошёл, как и договаривались, ровно в два часа пополудни. Сел напротив нас, смерил наши умиротворённые лица, хмыкнул чему-то своему и сложил сцепленные в замок пальцы на стол. Наталья нехотя отлепилась от меня и села ровно быстро натянув на себя официальный вид.
— Меня просил подойти сюда Сотников. Что ему так срочно и тайно понадобилось, знаете?
Мы просто молча покрутили головами.
Мы его даже после больницы ещё ни разу не видели. Он всё дома "отлёживался" под наблюдением участкового терапевта, как врачи прописали. И вот теперь было любопытно увидеть его вполне здоровую физиономию.
— Предположения?
— Предположений много. И некоторые — противоречивые. Потому — не пытаемся делать даже приблизительно. — ответил я лениво. — Но что точно — до недавнего времени он был без Памяти о прошедшем. Что странно.
Вот реально: как-то сегодня и не хотелось чего-то решать, куда-то бежать, в чём-то суровом и сложном разбираться. Ведь выдалось-таки времечко на просто отдых.
Враги — заткнулись. Сами.
Или вот этот суровый дядька их заткнул.
Даже за то, что в школе с последнего урока свинтили, нас если и поругают, то не сильно. Так, для проформы. Завтра.
Да и погода, пока-что не мерзкая. Не настали ещё те времена, когда то дождь, то снег, то гололёд с противными ветрами, не позволяющими за-просто-так высунуть нос из тёплой квартиры.
Заметив этот наш настрой Ревякин усмехнулся.
— А насчёт той группы, что вы арестовали, что-то можете сказать? — в пику лейтенанту спросил я.
— Пока нет. Разбираемся. Слишком много они наворотили. И что сразу могу сказать — не отвертятся. В Областном центре, с нашей подачи, отстранён от исполнения обязанностей их непосредственный начальник и начата проверка дел.
— Это... радует!... А наших здешних крокоидолов? За вымя взяли? — своим фирменным ядовитым тоном вопросил я и тут же уточнил: Киндюков.
Наталья немедленно нахмурилась. С осуждением посмотрела на меня. Ведь как правило, после таких заходов у меня с трудом удавалось сдержаться от сквернословия. Хоть и сама Натаха понимала, что с такими недругами ну очень хочется выражаться со всеми богатствами русского языка. Но лишний раз попрессовать свою дорогую половинку — то есть меня — не упускала.
— Пока ничего не могу сказать. Ведётся следствие. — всё также отговорился Ревякин.
— Я прежде всего имел в виду его "дражайшего диточку". — ещё больше уточнил я.
— Милиция ведёт. Мы пока не вмешиваемся. Там есть очень злой капитан... Уманский. — сказал лейтенант и снова усмехнулся. — Мне представляется он ничего не упустит. А если упустит, то всё равно найдёт и нахлобучит.
Стоило предположить. Ведь Уманскому тоже от той "бригады" досталось. А уж понимая кто виноват в его крутых неприятностях, он будет рыть даже не с удвоенным, а учетверённым усердием. Но речь сейчас не о бравом капитане, уверенно движущемся к очередному повышению. Так что перевожу тему поближе к нашим делам. И телам. Ведь именно нам достанется, если тот самый берега совсем потеряет.
— Вы этого не знали, так как не сталкивались, но "Йурочка" Киндюк всегда, во все обороты Кольца, вёл себя почти одинаково. И зверел, по мере расширения области безнаказанности. Всё у него начиналось аж с садика. Продолжалось в школе. А дальше вуз и тёплые места, которые он занимал по протекции своего папаши и его подручных. Уж по временам, после окончания им вуза, вы сами должны помнить. Или вся Память ещё не восстановилась?
— Восстановилась. — поморщился Ревякин. — И я помню приказ нашего генерала. Курирующего Проект.
— Восемнадцатого года?
— Да. Когда стало ясно, что всё, кирдык. Предательство страны в верхах уже окончательное и наш Проект вышел на... — Ревякин прервался подыскивая слова. Всё-таки он не любил наши спецтермины. По причине "язык сломаешь!".
— ...На терминальную стадию. — подсказал я ему.
— Да. Точное определение. — криво улыбнулся он и очень мрачно пошутил. — Как четвёртая стадия рака.
— Так что? Узнавали? Нам во вторую соваться сейчас не с руки. "Йурочка" куролесит?
— К сожалению да. И кто-то его отца там, в Обкоме Партии, прикрывает. Пока-что тихо наблюдаем за "объектом".
— Дайте угадаю: он, в своей параллели и не только, ведёт себя как феодал.
— Довольно точное определение. — скупо подтвердил Ревякин. — Для меня это сильно внове. Пойми. Я ведь в прошлый раз подключился к Проекту не на стадии школы, а тогда, когда у вас уже была лаборатория и тему секретили по самому суровому варианту. Когда я уже сейчас обрёл полную Память, для меня вся эта школьная канитель... вызвала изумление.
— Ну... теперь вы... и мы все, можем в лабораторных условиях наблюдать как формируется вся та мразь, что после предаст страну. Сначала — безнаказанность деток номенклатуры. Показное богатство и понты. А после — вся эта мразь, привыкнув быть "поверх всех" и не отвечать ни за что, сломают строй, сдадут страну на разграбление нашим злейшим врагам.
