Чешуйки слюдяного крыла. Блестки пластика. Пятно, похожее на машинное масло.
— Гайджины, — сказала Немото. — Они здесь, Мейленфант. Они повсюду, вмешиваются, строят. А за ними идут еще худшие. — Она указала на звезды в небе, замутненном светом низко висящей Луны. Мейленфант с трудом разглядел созвездие Ориона. — Вы, должно быть, видели вспышки новых.
— Так вот что это такое?
— Да. Произошло множество вспышек новых звезд, небольших звездных взрывов, словно инфекция распространилась по спиральному рукаву галактики. Это продолжается уже несколько столетий.
— Боже мой.
Она мрачно улыбнулась. — Я скучала по вам, Мейленфант. Вы сразу понимаете, к чему это ведет. Разумеется, это сделано намеренно, это чья-то продуманная стратегия. Кто-то взрывает звезды, как петарды. Выбирая звезды, похожие на Солнце — более или менее. Мы наблюдали разрушение Кастора и Поллукса в созвездии Близнецов. Кастор — двойная звезда класса А, расположенная в сорока пяти световых годах от нас, Поллукс — звезда класса К, находящаяся в тридцати пяти световых годах от нас. Затем взорвался Процион, звезда класса F, расположенная в одиннадцати световых годах от нас, а совсем недавно — Сириус.
— Всего в девяти световых годах от нас.
— Да.
— Зачем кому-то взрывать звезды?
Она пожала плечами. — Чтобы добывать из них сырье. Возможно, чтобы запустить флот космических кораблей с солнечными парусами. Кто знает? Я называю их звездоломами, — мрачно сказала она. — Подходящее название, вам не кажется? Похоже, распространение было неравномерным, рассеянным.
— Но они идут сюда.
— Да. Идут сюда.
— Возможно, гайджины нас защитят.
Она фыркнула. — Гайджины преследуют свои интересы. Мы для них — случайность, просто еще один вид-жертва, отставший на несколько десятилетий или столетий от общего уровня развития и обреченный сгореть в межзвездной войне между алчными колонистами.
Именно это Мейленфант видел среди звезд, снова и снова. И вот теперь это происходило здесь.
Но, — подумал он, — многое по-прежнему оставалось загадкой. Оставался вопрос о перезагрузке, о великом катаклизме, который, казалось, вот-вот накроет Галактику и все враждующие между собой виды.
Что на самом деле задумали гайджины здесь, в Солнечной системе? Резкий антагонизм Немото казался слишком примитивным Мейленфанту, который успел лучше узнать гайджинов. Они едва ли были друзьями человечества, но и смертельными врагами тоже не были. Они были просто гайджинами, идущими за своей звездой.
Но Немото продолжала говорить, смирившись с неизбежным. — Я старая женщина. Я была старой женщиной уже тысячу лет назад. Все, что мне остается, — это выживать здесь, в этом нелепом маленьком государстве...
Может быть. Но, — подумал он, — если бы она решила уйти на покой, то могла бы сделать это где угодно. Ей не обязательно было приезжать сюда, в эту мрачную феодальную империю, и служить ее надменному правителю. Заросший травой мегаполис — и радиационный фон, этот след технологии — привлекли ее сюда, как и его самого.
Проверяя ее, он сказал: — У меня есть работающий скафандр.
Она едва пошевелилась, словно пытаясь скрыть свою реакцию на это. Она была похожа на статую, на какого-то великого Будду из лунного камня.
Он понял, что она что-то недоговаривает, что-то важное.
Его разбудили перед рассветом.
Изуродованное лицо де Бонневиля маячило над ним, как черная луна, а изо рта исходил сладковатый запах пива помбе. — Мейленфант. Приходите. Они охотятся.
— Кто?
— Увидите.
Как только Мейленфант вышел из хижины, его обдало липким влажным жаром. Он спустился по широкому склону вслед за де Бонневилем, петляя по все более узким и извилистым тропинкам, пока под ногами не оказалась трава саванны, высокая и влажная от росы. За ними следовали ваганды, мужчины и женщины, тихо переговариваясь, некоторые смеялись.
Голубая Луна давно зашла. Но на небе еще были видны звезды. Мейленфант заметил рассеянный свет, явно зеленый, который двигался по южному небосклону: это было Древо, живой спутник, населенный постлюдьми, парящий над этим первобытным африканским пейзажем.
Де Бонневиль огляделся и указал на что-то. — Там тропа — видите, примятая трава? Она ведет к озеру. Приходите. Мы пойдем пешком. — И, не дожидаясь согласия, он развернулся и зашагал вперед, прихрамывая и тяжело дыша. Судя по всему, он забыл о боли, так ему не терпелось увидеть это зрелище.
Мейленфант последовал за ним, пробираясь сквозь высокую влажную траву. Они миновали стадо слоноподобных дейнотериев. Животные, казалось, не замечали людей. Из-за деревьев Мейленфант увидел оскалившегося хищника — возможно, льва — с длинными саблевидными клыками, торчащими из нижней челюсти. Де Бонневиль сказал, что это мегатерион. Мейленфант чуть не споткнулся о ящерицу, прятавшуюся в подлеске у его ног. Она была полуметровой длины, с тремя острыми рогами на гребне. Ящерица отбежала в сторону и уселась в траву, не сводя с него огромных глаз.
Они прошли мимо черепа, возможно, антилопьего, на котором не осталось ни клочка плоти. Череп был расколот ударом камня — не более чем оббитого куска гальки, — отщеп которого застрял в углублении в кости. Мейленфант наклонился и вытащил отщеп пальцами. Это сделали прямоходящие? Отщеп казался слишком примитивным.
Де Бонневиль схватил его за руку. — Вон там, — прошептал он.
Примерно в полукилометре от них группа существ, похожих на крупных обезьян — мускулистых, волосатых, с большим черепом, — собралась вокруг туши. Мейленфант разглядел изогнутые рога; возможно, это была еще одна антилопа. В предрассветных сумерках гоминиды разделывали тушу с помощью каменных орудий, похожих на ручные. Несколько из них стояли на страже по краям группы и бросали камни в кружащих вокруг гиен.
— Это те охотники, посмотреть на которых вы меня привели? — спросил Мейленфант.
Де Бонневиль презрительно фыркнул. — Эти? Нет. Они даже не охотники. Они ждали, пока гиены или шакалы прикончат сиватерия, а теперь отбивают его для себя... О, смотрите, Мейленфант.
Слева от Мейленфанта в траве двигались скорчившиеся фигуры. В сером свете Мейленфант мог различить золотистую кожу, мелькание белой ткани. Это был Магасса и еще несколько его людей, направлявшихся к обезьяноподобным собирателям падали.
— Сейчас, — прошипел де Бонневиль. — Теперь начинается забава.
— Что это за существа, де Бонневиль?
Он ухмыльнулся. — Когда лед отступил, Земля опустела. Были проведены различные... эксперименты... с целью ее повторного заселения. Но не так, как раньше.
— С использованием более древних форм.
— Животных и даже гоминидов, то есть нас. Да.
— Итак, Магасса...
— это некогда вымерший вид гоминидов, воссозданный здесь, в 3265 году нашей эры. Магасса — это Homo erectus. В Индии снова появились тигры, на севере Европы — мамонты, а в прериях Северной Америки снова бродят многие виды мегафауны, уничтоженные поселенцами каменного века... Впечатляет, не правда ли, Мейленфант? Я уверен, вы не ожидали увидеть такое по возвращении на Землю: исчезнувшие виды прошлого, восстановленные и снова бродящие по опустевшей планете в конце времен.
Мейленфанту это напомнило характерную для гайджинов возню с технологиями. Они так же возились с климатом, биосферой и геофизическими циклами Земли, как и с возможностями, заложенными в ДНК — сокровищницей жизни из прошлого. Бесконечные поиски ответов на невысказанные вопросы. Но все же в 3265 году нашей эры по африканским равнинам легко передвигался отряд охотников из Homo erectus. — Кто-нибудь изучает это?
Де Бонневиль с любопытством посмотрел на него. — Возможно, вы не понимаете. Наука мертва, Мейленфант. Это всего лишь прямоходящие. Но... — Он задумался. — Иногда я задаюсь вопросом, есть ли у Магассы душа. Знаете, Магасса в какой-то степени умеет говорить. Его речевой аппарат ближе к речевому аппарату нечеловекообразных приматов. Тем не менее он может донести свою мысль. Посмотрите в глаза Магассы, Мейленфант, и вы увидите настоящее сознание — гораздо более развитое, чем у любого животного, — но в нем нет той сложности, мрака и запутанности, которые присущи нашему сознанию. Есть ли еще где-то на Земле или на Луне Папа Римский или мулла, которые занимаются подобными вопросами и, возможно, уже объявили Магассу исчадием ада? Но сам Магасса не стал бы задаваться такими вопросами. Без нашего полного внутреннего осознания он не смог бы приписать сознание другим существам и поэтому не смог бы представить себе сознание у животных и неодушевленных предметов. Иными словами, он не смог бы представить себе Бога.
— Вы завидуете ему, — сказал Мейленфант.
— Да. Да, я завидую спокойствию и здравомыслию Магассы. Хорошо. Из них получаются хорошие работники. А женщины... Погодите. Смотрите.
Магасса внезапно вскочил, издал радостный вопль и взмахнул факелом, который тут же вспыхнул. Остальные прямоходящие встали рядом с ним и закричали. Их высокие, чистые голоса разнеслись по травянистой равнине и долетели до Мейленфанта, словно крики чаек.
Услышав шум, примитивные падальщики-гоминиды испуганно вскочили. С блеянием они бросились прочь от прямоходящих и их огня, бросив антилопу. Одна из гоминид — самка с колышущимися плоскими грудями — оказалась чуть смелее; она протянула руку и оторвала от туши последний кусок мяса, прежде чем убежать вместе с остальными.
Но тут из травы выскочили еще несколько прямоходящих и преградили путь убегающим гоминидам. Это была простая ловушка, но, очевидно, примитивные гоминиды не могли ее разгадать.
Столкнувшись с новым препятствием, падальщики на секунду замешкались, как испуганные овцы. Затем они сбились в кучу и побежали дальше. Они прорвались сквозь толпу прямоходящих, которые забрасывали их камнями и костяными копьями. Некоторые из орудий попали в цель с такой силой, что Мейленфант вздрогнул. Но, насколько он мог видеть, все гоминиды справились.
То есть все, кроме одной: той самой самки, которая задержалась и теперь находилась в нескольких десятках метров позади остальных.
Прямоходящие сомкнулись вокруг нее. Она отбивалась — казалось, в ее сжатом кулаке был камень, — но силы были неравны. Прямоходящие навалились на нее, и она упала в лесу молотящих рук.
Ее убегающие товарищи не оглянулись.
Де Бонневиль поднялся, его почерневшее лицо было мокрым от пота, он тяжело дышал.
Из толпы вышел прямоходящий Магасса с трупом, перекинутым через плечо. На его зубах и золотистой шерсти на груди была кровь.
Мейленфант предположил, что тело, которое он нес, было размером с тело двенадцатилетнего ребенка, покрытое тонкими темными волосами. Руки были длинными, но кисти и ступни были как у современного человека. Черепная коробка была раздавлена и представляла собой кровавое месиво, но лицо можно было разглядеть: надбровные дуги, плоский обезьяноподобный нос, выступающая челюсть, крупные передние зубы. Свой инструмент женщина все еще сжимала в руке; это был лавовый камень грубой формы.
Голова при жизни была высоко поднята. Это было существо, которое передвигалось на прямых ногах.
Магасса бросил труп к ногам де Бонневиля и торжествующе завопил.
— А это что такое, де Бонневиль?
— Еще одна реконструкция: Человек умелый, исчезнувший около двух миллионов лет назад. Даже менее сознательный, чем наши прямоходящие друзья.
— Homo Habilis.
— Мейленфант, на нашей большой просторной земле представлены все виды вымерших гоминидов. Сегодня утром я был рад видеть, что добычей были хабилисы — австралопитеки умеют бегать, но слишком глупы для хорошей охоты.
— Вытащите меня отсюда, де Бонневиль.
Изуродованные глаза де Бонневиля сузились. — Такой брезгливый. Такой лицемерный. Послушайте меня, Мейленфант. Вот так мы и жили. Иногда они насилуют перед тем, как убить. Подумайте об этом, Мейленфант! Мы с вами путешествовали к звездам. И все же все это время мы несли в себе Древних, спящих в наших костях, ждущих, когда их призовут...
Прямоходящий достал из-за пояса камень и принялся колотить им по затылку мертвого хабилиса. Он засунул пальцы в проделанное отверстие, вытащил пропитанный кровью серый материал и запихнул его в рот.
Наконец-то Рейд Мейленфант понял, что действительно вернулся домой. Он отвернулся от трупа хабилиса.
Глава 26
Дыхание Кимеры
Вскоре после охоты прямоходящих де Бонневиль исчез. Немото предупредила Мейленфанта, чтобы он не задавал слишком много вопросов.
Оставшись один, Мейленфант бродил по двору, по улицам и даже выезжал за город. Но он мало что узнал.
Ему было трудно с кем-либо общаться. Ваганды не проявляли любопытства — даже к его гладкому биокомпозитному комбинезону, подарку космических близняшек с плохими прическами, артефакту, опережавшему здешние технологии на столетия.
Он совершенно точно не вписывался в здешнюю жизнь. Мадлен Мичер предупреждала его, что так и будет.
Как бы то ни было, он быстро уставал, а рука все еще болела. Возможно, эти близняшки с неудачными прическами не так хорошо с ним поработали, как им казалось.
Дни шли, и его мысли то и дело возвращались к де Бонневилю. Если подумать, Пьер де Бонневиль — при всей своей придурковатости — был единственным человеком во всем этом тупиковом мире, который пытался помочь ему, поделиться информацией. К тому же де Бонневиль был таким же звездным путешественником, как и он сам, и, возможно, попал в беду в этом чуждом ему времени.
Поэтому он начал добиваться встречи с де Бонневилем при содействии Кабаки и Немото, которая выступала в роли катекиро.
Через несколько дней Немото вызвала Мейленфанта с его виллы. Нехотя и с явным нежеланием она сообщила, что ей приказано сопроводить Мейленфанта к де Бонневилю. Оказалось, что его держат в "Двигателе Кимеры" — таинственном сооружении, спрятанном в склоне холма в центре этой столицы, застроенной хижинами из травы.
— Я не советую вам этого делать, Мейленфант.
— Почему? Потому что это опасно? Я видел де Бонневиля. Знаю, как он болен...
— Дело не только в этом. Чего вы надеетесь добиться? — Она посмотрела на него глазами, похожими на осколки лавы; казалось, она погрязла в горечи и отчаянии. — Я выживаю, как могу. Вот и вы должны делать то же самое. Найдите себе место здесь, нишу, которую сможете защищать. Что еще остается? Неужели за тысячу лет скитаний вы ничему не научились?
— Если вы так считаете, зачем вам мой скафандр?
Она закашлялась в платок, и он увидел, что ткань испачкана кровью. — Мейленфант...
— Отведите меня к де Бонневилю.
В сопровождении двух стражников Немото вывела Мейленфанта из дворцового комплекса и повела в Рубагу. Они шли по пыльным улочкам, больше похожим на тропы, которые петляли между травяными хижинами.
Вскоре хижины стали попадаться все реже, пока они не дошли до места, где не было ни дорог, ни построек. В центре окруженного хижинами плато — диаметром около километра — было пусто: только голые скалы и безжизненная почва, без травы, кустов, насекомых и птичьего пения. Даже ветер с озера Виктория, казалось, сюда не долетал.
