Ему подумалось, что здесь как будто взорвалась нейтронная бомба.
Они шли по этой мрачной местности. Немото молчала, и в каждом ее жесте и шаге сквозило недовольство.
Мейленфант плохо спал ночью и чувствовал себя неважно. Его подташнивало, он дрожал. Да и пейзаж не радовал. Земля здесь была похожа на маленький островок смерти посреди африканского океана жизни.
Наконец они добрались до центра равнины. Там они увидели широкий глубокий колодец, вырытый в земле. В скале были вырублены ступени, спиралью уходившие вниз по внутренней цилиндрической поверхности колодца. В утреннем полумраке Мейленфант видел ступени на протяжении первых пятидесяти метров, дальше была только темнота.
Немото начала спускаться по ступеням. Она шла, как чопорная старуха, в которую превратилась, и ее яркий придворный наряд казался неуместным в тени. Мейленфант медленно следовал за ней.
Он пожалел, что у него нет пистолета.
Через несколько минут они спустились метров на тридцать — над открытым жерлом колодца виднелся диск голубого неба, затянутый высокими облаками, — и Немото постучала в деревянную дверь, вделанную в стену.
Дверь открылась. За ней Мейленфант увидел освещенную комнату, грубо вырубленный в скале куб, освещенный тростниковыми факелами. В дверях стоял один из стражников Кабаки. Он был сплошной стеной из костей и мускулов, покрытых жиром и грубой кожей. Немото что-то коротко сказала, и стражник, враждебно осмотрев Мейленфанта, пропустил их.
Помещение оказалось на удивление большим. Стояла сильная жара, а дым от установленных на стенах факелов был густым, несмотря на вентиляционные отверстия, прорезанные в стенах. Но дым не мог заглушить сладковатый запах рвоты, гниющей плоти. Мейленфант достал из кармана носовой платок и прижал его к лицу.
На полу рядами лежали деревянные и соломенные тюфяки, накрытые грязными одеялами, и Мейленфанту приходилось пробираться между ними. Занятыми были примерно половина тюфяков. Во взглядах, которые встречались с глазами Мейленфанта, читалось лишь вялое любопытство.
Все больные, в большей или меньшей степени, выглядели истощенными из-за той же болезни, что поразила де Бонневиля. Кое-где кожа почернела от ожогов, а у некоторых людей ее почти не осталось. Мейленфант видел головы без волос — у некоторых не было даже ресниц и бровей, словно их выжгло, — а также конечности, раздувшиеся до невероятных размеров, как у цирковых уродцев, и разбитые кровоточащие рты и ноздри. Здесь были санитары, но, насколько мог судить Мейленфант, все они были прямоходящими: Homo Erectus, реконструированные генетические окаменелости, высокие, обнаженные, с золотистым мехом, они сновали между больными и умирающими. Похоже, никакой медицинской помощи здесь не оказывали, но прямоходящие раздавали воду и еду — что-то вроде жидкого супа — и успокаивающе бормотали что-то своими тихими, бессвязными голосами.
Это было похоже на полевой госпиталь. Но войны не было, к тому же здесь были женщины и дети.
Наконец Мейленфант нашел де Бонневиля. Тот лежал, растянувшись на тюфяке. Он уставился на Мейленфанта опухшим, обожженным лицом, на котором не отражалось никаких эмоций. — Мейленфант, это вы? У вас есть пиво? — Он протянул руку, похожую на клешню.
Мейленфант с трудом удержался, чтобы не отпрянуть. — Я принесу. Де Бонневиль, вам стало хуже. Это больница?
Он издал жуткий звук, похожий на смех. — Мейленфант, это... э-э... общежитие. Для рабочих, в том числе и для меня, которые обслуживают желтый кекс.
— Желтый кекс?
— Вещество, которое питает Двигатель Кимеры... — Он закашлялся, поморщившись от боли в разбитых губах, и поерзал на тюфяке.
— Что с вами? Это заразно?
— Нет. Вам не стоит опасаться за свою жизнь, Мейленфант.
— Я и не опасаюсь, — ответил Мейленфант.
Де Бонневиль снова рассмеялся. — Конечно, не опасаетесь. И не стоит. Болезнь возникает при контакте с урановой рудой. Когда сюда прибывают новые рабочие, они так же здоровы, как и вы. Как тот ребенок вон там. Но через несколько недель или месяцев — у всех по-разному, и даже самое крепкое телосложение не является защитой — появляются симптомы.
— Де Бонневиль, почему вас отправили обратно?
— У меня есть склонность раздражать Кабаку, Мейленфант, причем делать это максимально эффективно и с минимальными задержками. Вот почему я снова здесь.
— Вы пленник?
— В некотором роде. Стражники следят за тем, чтобы рабочие оставались здесь до тех пор, пока болезнь Кимеры не поразит их конечности и кожу. После этого можно беспрепятственно разгуливать по городу. — Он коснулся своих почерневших щек; под его пальцами остался квадратный сантиметр отслоившейся кожи, но он смотрел на этот новый ужас без потрясения. — Стигматы наказания Кимеры слишком очевидны, — сказал он. — Никто не приблизится к тому, кто добывает желтый кекс, и уж тем более никто не станет его кормить или помогать ему. Так что, как видите, у него нет другого выхода, кроме как вернуться к Двигателю, где ему хотя бы предоставят еду и кров, чтобы он мог дожить там остаток своих дней...
— Кто такой Кимера?
— Ах, Кимера! — сказал он и запрокинул изможденное лицо. Кимера, как оказалось, был мифической фигурой: великаном из прошлого Уганды, таким огромным, что его ноги оставили отпечатки в скалах. — Он был правнуком Кинту, основателя Уганды, который пришел сюда с севера. А Ванпамба, праправнук Кимеры, первым выдолбил холм Рубага и похоронил здесь душу Кимеры... — И так далее: много поэтических, мифических историй, но мало достоверных фактов. — Знаете, им пришлось восстанавливать эти древние мифы по последним энциклопедиям, потому что народ их забыл. Но не говорите об этом при Кабаке... — Де Бонневиль закрыл глаза и со вздохом откинулся назад.
Немото, нервничая, дернула Мейленфанта за рукав. Ее мимика была очевидна. Время вышло, им пора уходить, это нездоровое место.
Мейленфант не видел, какой у него был выбор. Всю дорогу Мейленфант чувствовал на себе пристальный взгляд де Бонневиля, устремленный ему в спину.
Выйдя из мрачного общежития, Мейленфант вгляделся в темноту колодца. — Немото, что там внизу?
— Опасность. Смерть. Мейленфант, нам нужно уходить.
— Это Двигатель Кимеры, что бы это ни значило. Вы ведь знаете, да? Или думаете, что знаете. У Рубаги единственная на Земле значимая радиационная аномалия...
Ее лицо было таким же бесстрастным, как у Будды из лунного камня. — Если хотите поджарить свою жалкую шкуру, Мейленфант, можете сделать это сами. — Она развернулась и ушла, оставив его со стражником.
Стражник вопросительно посмотрел на него. Мейленфант пожал плечами и указал вниз.
Он подошел к краю выступа — отвесный обрыв в темноту, без каких-либо защитных перил, — и перегнулся через край. Казалось, сверху дует легкий ветерок, который обдувал его затылок и устремлялся в бездну, как будто где-то там, внизу, была дыра. Мейленфант никак не мог понять, в чем дело. Куда девался воздух? Может, там был туннель, какой-то большой воздуховод?
Единственным источником света было пламя факелов, которые колыхались от дующего сверху ветра, и Мейленфант постепенно начал понимать, что происходит.
Он разглядел большую кучу руды, измельченной в порошок, в грубо выдолбленной в скале открытой камере. Возможно, это и был тот самый желтый кекс, о котором говорил де Бонневиль. Со всех сторон и сверху из кучи торчали длинные палки, похожие на обугленные стволы деревьев. По каналам в стенах и глиняным трубам подавалась вода, которая стекала в центр кучи. По его прикидкам, в куче было около ста тонн желтого кекса; из нее торчало по меньшей мере сорок обугленных стволов.
В помещении было полно людей.
Там было много высоких прямоходящих, приземистых хабилисов и вагандов: мужчины, женщины и дети упрямо ковыляли в темноте, изнемогая от жары и пара, и прислуживали куче, словно какому-то уродливому божеству. Они вытаскивали из желтого кекса обугленные стволы или заталкивали их поглубже. Или же подвозили к куче и от нее тачки с порошком желтого кекса, постоянно пополняя запасы. Даже с такого расстояния было видно, что все они больны. С высоты казалось, что смотришь на какой-то причудливый муравейник, полный движения.
Куча была очень горячей — Мейленфант чувствовал, как ее жар обжигает его лицо, — и вода вырывалась из основания кучи в виде пара, который с ревом выходил по другим трубам. Тем не менее, было много протечек, и горячий пар окутывал уродливые контуры кучи.
Принцип был очевиден. Котельная была источником энергии. Пар, вырабатываемый котельной, должен был с помощью простых насосов и других гидравлических приспособлений приводить в действие различные устройства, которые он видел: восходящий трон Мтесы, фонтаны. Возможно, вода, которая проходила через систему, сама по себе поднималась из более глубоких слоев грунтовых вод с помощью движущей силы пара.
Однако, должно было быть много избыточной энергии.
И теперь он разглядел другую фигуру, появившуюся из какой-то более глубокой камеры в основании шахты. Это была женщина. Она выглядела как нечто среднее между хабилисом и прямоходящим: крупное телосложение, толстая шея, голова выдвинута вперед. На ней был скафандр из какого-то полупрозрачного пластика, который закрывал ее тело, руки и голову. Фигура была знакома ему по сотням телевизионных шоу и реконструкциям из школьных учебников. Она была неандерталкой: еще одной из потерянных родственниц человечества.
Вот черт, — подумал он.
Из потайной комнаты, из какого-то невидимого источника, вырвалась вспышка света.
Это был синий свет, знакомый ему оттенок.
Неандертальцы, скафандры и синий электрический свет. Его охватил беспричинный страх.
Он поспешил убраться оттуда как можно скорее.
На следующий день Мейленфант снова навестил де Бонневиля. Мейленфант принес ему маленькую бутылочку помбе, и де Бонневиль жадно набросился на нее, ревниво пряча от других обитателей палаты. Мейленфант хотел расспросить его о Двигателе, но де Бонневилю было что рассказать.
— Послушайте, Мейленфант. Давайте я расскажу вам, как докатился до этого. Все началось задолго до вашего появления...
Де Бонневиль поведал ему, что от Луконгеха, короля соседнего Укереве, императору Мтесе прибыл подарок. Это были пять бивней из слоновой кости, тонкая железная проволока, шесть шкур белых обезьян, каноэ, в котором хватило бы места для пятидесяти человек, и Мазури, девушка из прямоходящих, хорошенькая четырнадцатилетняя девственница, подходящая жена для Кабаки.
— Гарем Мтесы насчитывает пятьсот наложниц. Мтеса выбирает их из многих стран, и многие из них, могу вас заверить, обладают необычайной красотой. Но из всех них Мазури была самой привлекательной.
— Кажется, я видел ее во дворце. Мтесе она нравится.
— В ней есть... — Де Бонневиль взмахнул изуродованными руками в жалкой попытке изобразить чувственность, — ...в ней есть эта животная притягательность, присущая прямоходящим. Эта сила. Когда она смотрит тебе в глаза, ты заглядываешь прямо в ее первобытную душу. Вы понимаете, о чем я, Мейленфант?
— Да. Но мне уже сто лет, — задумчиво произнес Мейленфант.
— Мазури была молода, порывиста и нетерпелива из-за своей помолвки с Мтесой — мужчиной намного старше ее, не обладавшим энергией, присущей ее народу...
Де Бонневиль замолчал, погрузившись в болезненные воспоминания.
— Расскажите мне о Двигателе.
— Ваганды говорят, что желтый кекс пропитан дыханием Кимеры, — пренебрежительно отмахнулся де Бонневиль. — Именно это дыхание и обеспечивает нагрев. Но в какой-то момент дыхание в определенной порции желтого кекса иссякает, и мы должны постоянно извлекать и заменять его.
— А что насчет стволов деревьев?
— Мы должны вставлять и извлекать стволы в соответствии с инструкциями... — он произнес незнакомое Мейленфанту слово, обозначающее, по всей видимости, некоего бригадира. — Дыхание невидимо и слишком быстро распространяется, чтобы оказывать какое-то влияние — кроме, видимо, влияния на человеческое тело, которое оно разрушает! Стволы деревьев вставляются, чтобы замедлить дыхание в сердце кучи. Понимаете? Тогда оно начинает воздействовать на остальной желтый кекс. А это, в свою очередь, побуждает его к тому, чтобы в ответ издавать собственное дыхание. Это похоже на каскад, понимаете. Но ваганды могут контролировать это, убирая свои обугленные стволы; это позволяет дыханию ускориться и покинуть кучу без вреда для себя...
Да, каскад, — подумал Мейленфант. — Цепная реакция.
— А вода? Для чего она нужна?
— Выдыхаемый воздух сопровождается выделением большого количества тепла, что и является целью работы Двигателя. Вода течет по склону холма, через Двигатель. Вода — это охлаждающий агент, который отводит тепло до того, как Двигатель выйдет из строя. И, конечно же, тепло превращает воду в пар, который, в свою очередь, используется для приведения в действие различных игрушечных устройств и безделушек Мтесы... — Мейленфант услышал, как замедлился голос де Бонневиля, когда он произнес это, как будто ему пришла в голову какая-то новая идея.
Для Мейленфанта все это имело смысл.
Ядерные реакторы двадцатого века были простыми устройствами. Это были просто кучи радиоактивного материала, такого как уран, в которые помещали замедлители реакции, например углеродные стержни. Техническая сложность возникала только в том случае, если нужно было обеспечить безопасность людей: защитные экраны, роботизированные устройства для управления замедлителями, система извлечения отходов и так далее. Если не заботиться о сохранении человеческих жизней, реактор можно сделать гораздо проще.
С небольшой подсказкой племя неандертальцев смогло бы управлять ядерным реактором. С этим справилась бы и группа детей. Особенно если не заботиться о безопасности.
— Это дыхание делает вас больным, — сказал он.
— Верно.
— А почему не других? Почему не самого Мтесу?
— Дыхание задерживается сотнями метров скалы, внутри которой находится Двигатель. Но, хотя об этом и не говорят, среди населения в целом распространено много болезней; и существуют сложные табу на слишком тесное общение с продуктами, используемыми в Двигателе — например, не следует пить воду, которая циркулировала по желтому кексу.
Мейленфант вспомнил, как Немото предостерегала его от того, чтобы совать руки в фонтаны Мтесы. Теперь он почувствовал возобновившийся зуд на своей поврежденной коже.
Черт, — подумал он. — Должно быть, я сам принял дозу.
Де Бонневиль взмахнул своими узловатыми руками. — Двигатель явно очень древний, Мейленфант. Легенда вагандов гласит, что он был построен старым королем, за семнадцать поколений до нашего славного Мтесы. Мне кажется, что ваганды научились управлять своим примитивным устройством, не опираясь на совокупность устоявшихся знаний, как это могли бы сделать мы, а методом проб и ошибок на протяжении поколений — и при этом дорогостоящих. Я имею в виду, дорогостоящих с точки зрения человеческой жизни! — Но он устал и потерял интерес. — Позвольте мне рассказать вам о Мазури...
