Волчица и пергамент. Том 13

Причиной же того, что Клевенд сопровождал их после побега из Убана, являлось то, что он как нельзя лучше подходил для этих ситуаций. Он хорошо разбирался в устройстве мира и умел обращаться с людьми.

Миюри понимала, почему в королевстве Уинфилд ходили слухи, что он мог собирать обойдённых наследством сыновей аристократических родов, чтобы захватить трон. Он и впрямь выглядел весьма умелым организатором.

— Хорошо, тогда это можно оставить на тебя?

Клевенд приосанился, выпятив грудь:

— Да. Расчищать заросший путь — это моя задача. А вы уж, пожалуйста, изучайте карту и выбирайте, куда двигать.

Пожав плечами, Миюри густо посыпала кусок белого мяса большой рыбы растёртой в порошок высушенной травкой, в изобилии росшей на южных островах. Эта душистая травка в Нёххире слыла очень ценной и расходовалась бережливо.

Осознание того, ценность чего-либо менялась в зависимости от места, вызвало у Миюри странное чувство. Это, несомненно, относилось и к Предрассветному кардиналу.

Набив рот белым мясом рыбы, давшей ей узнать ещё что-то в этом мире, Миюри произнесла:

— Только наш командир — вон, в каком состоянии.

Примерно половина пшеничной каши осталась несъеденной.

Если отправляться рука об руку в большое приключение, спутником Миюри мог бы быть, очевидно, Клевенд, а не её несколько нежный брат. Они бы проплыли в путешествии по всем морям, рассчитывая на помощь друг друга, чтобы выжить, когда случится столкнуться с могущественным врагом, а потом они, наконец, нашли бы сокровище в неведомой пещере.

Её брат вечно держался позади со своими противными замечаниями и поучениями, таким место лишь среди второстепенных. И тем не менее именно этот второстепенный брат пытался изменить судьбу всего мира — поистине странен и непонятен мир, в котором они жили.

Миюри вздохнула, подтянула к себе кашу брата и доела.

Ясное голубое небо запылало на западе багровым огнём, потом приобрело странный фиолетовый оттенок, и наконец все краски растворились в глубоком цвете индиго. Затем на небе головокружительно ярко загорелись звёзды. Здесь Миюри усвоила важный для себя урок: даже небо, которое она считала везде одинаковым, могла сильно меняться от места к месту.

Ещё чуть-чуть, и небо станет совершенно ночным.

Миюри сидела в одиночестве на мысе неподалёку от крепости и читала письмо. Рядом сидел недовольный альбатрос, клевавший хлеб с таким ожесточением, словно охотился на него. Письмо было доставлено из святого престола от Рутеи, подруги-волчицы Миюри.

Другая подруга Миюри, алхимик Диана, рассказывала, что Вселенские Соборы устраивались ещё и с той целью, чтобы приглашать тех, кто раздражал Церковь. Когда эти противники Церкви оказывались в ловушке, дверца за ними захлопывалась. И потому Миюри попросила заранее изучить здания святого престола, чтобы обнаружить потайные ходы и скрытые лазейки.

Но каждый раз, когда к ней поступало сообщение о ходе этих работ, лицо Миюри мрачнело.

Потому что это всё выглядело очень увлекательно.

— Превосходно...

Конечно, письмо передавало напряжение участников дела и сложности, с которыми приходилось сталкиваться, но сердце Миюри трепетало, когда она представляла, как проникает на территорию врага и изучает огромный лабиринт, создававшийся более тысячи лет.

Попав на этот маленький остров, Миюри просыпалась ранним утром, ныряла в спокойное море поохотиться за рыбой, в полдень сидела в тенёчке, потягивая гранатовый напиток и с удовольствием ощущая, как лёгкий ветерок ласкал её лицо.

Это было не так плохо, но Миюри быстро начала скучать. Она быстро изучила древнюю крепость и выслушала рассказы о былых войнах от стариков.

На этом остове она нашла убежище, чтобы укрыться до начала сражения под названием Вселенский Собор, и чтобы Предрассветный кардинал смог в полной мере подготовиться к этому сражению. Она была полна решимости оставаться здесь столько, сколько нужно.

Но вот пришло время перевернуть страницу их истории.

Взгляд Миюри устремился вдаль, на тёмно-фиолетовое море с разбросанными по нему островами. Продвигаясь вдоль этих островов можно вскоре добраться до большого полуострова, на котором теснились южные страны.

Говорили, что эти страны были необычными: там почти не было правителей, подобных королям, там города, окружённые стенами, воевали друг с другом, а управляли, как короли, теми странами такие богатые торговцы, что Ив было с ними не тягаться.

Когда Миюри услышала это от Клевенда, у неё чуть хвост не выскочил наружу.

Живущим в Нёххире было трудно представить себе своеобразие южных земель, в которых властвовала Церковь, в которых размещался её центр — святой престол.

Предполагалось, что им следовало отправиться туда после официального оповещения о времени открытия Вселенского Собора. Добраться надо было ни слишком рано, ни слишком поздно. Ранний приезд был сопряжён с лишними расходами и утомительным общением с ненужными людьми. Но если приехать к самому началу Собора, можно было столкнуться с проблемами размещения из-за наплыва людкй со всего света. Продолжительность Собора была неизвестна, так что требовалось достаточно прочно обосноваться, не рассчитывая на временное жильё.

Конечно, надо было позаботиться и о защите. Собор должен был решать судьбы мира, значит, туда обязательно пожалует немало сомнительных лиц.

По широким улицам будут разъезжать всадники на лошадях алых попонах, горделиво расхаживать аристократы и рыцари в поблёскивающих холодной стальной синевой доспехах, путь им будут то и дело пересекать заносчивого вида торговцы, увешанные позвякивающими драгоценностями.

Впереди Миюри ждало невероятное приключение. Несомненно, последнее приключение вместе с братом. Захваченная волнующим предвкушением и в то же время чувством щемящего одиночества, Миюри потянулась, стискивая в руке письмо. Затем перекатилась назад и, продолжая кувырок, плавно стала на мгновение на руки.

Это будет великое, невероятное приключение, которое перевернём вверх ногами мир.

Закончив движение, Миюри снова села на землю, и море, словно расслабившись вместе с ней, начало медленно поглощать солнце.

Рутея и крысы Вадена, их передовой отряд, неуклонно исследовали вражескую территорию. Миюри не сомневалась, что Иления и другие её друзья также продолжали вести подготовку к Собору. Как будто небольшие ручейки чистой воды, стекая с гор, сливались вместе в могучий поток. И этот могучий поток надо будет щедро вылить в гнездо собирателей жертвоприношений, именовавших себя святым престолом.

Миюри представила себе состояние испуга и растерянности злодеев, непроизвольно махнув при этом хвостом.

Альбатрос отскочил в сторону, и Миюри крикнула ему:

— Я не буду их есть!

Альбатрос ответил настороженным взглядом, Миюри лишь пожала плечами.

— Но я должна кусать за задницу своего брата.

Впереди ждало великое, невероятное приключение, отступать было бессмысленно.

Миюри спрятала письмо Рутеи на груди и пригладила ладонями волосы. Ладно, пора что-то сделать с этим болваном, решила она и зашагала к крепости.

Последний ключ Коулу никак не удавалось найти. Такой ключ, который вставляешь в замок, повернёшь — чик-чик — и всё соединяется вместе, составляя единое целое. Указать на злоупотребления Церкви и на её организационные недостатки не так уж и трудно на самом деле. Куда сложнее подтвердить свои утверждения, опираясь на толкование священных текстов, изучение изменений, произошедших в Церкви за её историю, и так далее.

Но именно в этом и были хороши учёные старцы, подобранные для него принцессой Хайленд. Книготорговец Ле Руа сделал со своей стороны всё возможное, чтобы собрать необходимые материалы, и Коул с учётом всего, что он увидел и услышал в своих путешествиях, довольно быстро составил перечень того, что нужно было сделать для исправления Церкви.

И тем не менее.

— Что тебе не так? Просто возьми всё это как есть и ткни им в морды — и дело сделано.

Коул хотел все силы вложить в работу мысли и потому даже не приложил усилий подняться с кровати, чтобы сесть на стул. Но эта девушка-сорванец думала, вероятно, что он просто спал.

Вон и сейчас она влетела в комнату и с ходу бухнулась на кровать Коула. Причём нарочно сделала так, чтобы её хвост прошёлся по его лицу, и Коул отметил, что хвост пах уже не морем, как это было с момента их появление на этом острове, а пылью. Вероятно, она помогала Клевенду и его людям в подготовке к приёму императора.

— Нельзя... правда, — с трудом, едва размыкая пересохшие губы, выдавил Коул и сложил руки на животе. — Господину Клевенду... я уже объяснил. Если просто записать... это словно перечисление возможных мест, каких хочешь достичь. Но это не путь, которым пойдёт путешествие.

— Путешествие? Путешествие, да? Путешествие?

— Да. Если мы не определимся с главной целью, обсуждение наверняка обернётся яростным спором по любой мелочи, и любое предложение об исправлении станет несбыточной мечтой. Допустим, мы... мы скажем, что надо избегать роскоши, но в какой мере избегать, решить будет сложно. Мы не сможем решить, сколько золотых должно стоить церковное облачение, чтобы считаться роскошным, или насколько большим должен быть построен для этого собор. Но если мы будем разделять общее для нас видение Церкви в идеале...

Даже если детали расплывчаты, в этом случае, безусловно, можно было бы работать над единой целью.

Должны существовать, конечно, и легко определяемые, понятные требования по исправлению. Отмена необоснованных сборов, запрет ростовщичества, недопущение тайных браков, недопущение к рукоположению тех, кто не способен читать людям Святое писание, прекращение получения нескольких церковных бенефиций одним лицом при оставлении на деле выполнения соответствующих церковных обязанностей из-за физической невозможности присутствия в церквях... в общем, очевидные для каждого исправления.

Однако Коул не был уверен, что злоупотребления в Церкви удастся исправить только такими мерами. Мало того, он считал, что всего этого было совершенно недостаточно для защиты Церкви от тех, кто пользуется её возможностями для собственных себялюбивых желаний.

Он бы так не беспокоился, если бы требовалось просто уничтожить Церковь. Его желанием было исправление Церкви.

— В идеале... в идеале, значит...

— Да, — ответил Коул и почти услышал тихий стон Миюри.

Он чуть приоткрыл глаза и увидел Миюри сквозь шерсть её хвоста, колыхавшегося перед его лицом. Девушка-волчица пристально смотрела на стопку бумаг.

— Но, думаю, — сказала Миюри, — в любом случае, если будет записано всё, что ты думаешь, брат, в итоге то же самое и получится. И потом, уже то, что эти старцы после работы позволяют себе наслаждаться вином, означает, что они думают, что всё в порядке, если есть эта стопка бумаги, так ведь?

Когда она снова спросила его, Коул промолчал.

Миюри некоторое время смотрела на него, потом её глаза заблестели влагой. Днём во время разговора в столовой она, надо полагать, сдерживала себя, проявляя внимание к беспомощности своего брата.

— Брат, — настаивала Миюри.

И всё же после Убана она стала жёстче. Она произнесла это таким тоном, словно ругала ребёнка, и Коул сдался.

— Как ты днём сказала, всё так и есть... Все говорят, что если я буду бороться на Соборе с этим перечнем на руках, мои идеалы будут донесены как бы сами собой, — сказал он.

— Хм?

Глаза Коула приоткрылись и беспомощно посмотрели на Миюри.

— К какой Церкви я стремлюсь... это, в общем, видно, если посмотреть на меня, — произнёс он.

Миюри холодно посмотрела на стопку бумаги перед ней, её волчьи уши раздражённо двигались взад-вперёд.

Это называется словом воплощение. Не всё в этом мире можно выразить словами. Можно ощущать невыразимую словами силу, исходящую от чего-то тоже неопределённого, существующего в окружающем мире. И вера, несомненно, одно из таких явлений.

Но можно ли было прочесть идеалы Коула из того, как он себя вёл...

Невозможно... — к такому выводу пришёл он, но его беспощадная сестра в этот момент непринуждённо заявила:

— Поняла. Моему брату велено быть образцом для подражания, но ему не хватает уверенности в себе, чтобы справиться с этим.

Она объяснила это так просто и кратко, что Коулу захотелось возразить, но по сути примерно так всё и было. Он действительно был неуверен в себе.

Слова без разумного обоснования — это лишь ветерок без уверенного содержания.

Если бы Собору предстал истинный святой, который просто молча смотрел бы вперёд, люди бы смогли найти путь, по которому следует идти, но Коул не был святым и не мог им стать.

Потому ему и понадобилась последовательная обоснованность.

Это рассуждение прокрутилось в его голове, словно бред, или, скорее, как исповедь перед собой. Миюри тяжело вздохнула:

— В самом деле. Но с другой стороны, когда ты считаешь довод убедительным, можешь быть очень настойчивым.

Миюри ловко переменила сторону монеты.

— Если говорить о настойчивости, ты явно настойчивей... — пробормотал Коул.

Он и сосчитать бы не смог, сколько раз она вынуждала его детскими капризами уступать ей.

Миюри с видом превосходства улыбнулась, ничуть не расстроившись из-за его слов.

— Да вовсе нет, — возразила она. — Да и вообще, в сваре побеждает тот, кто громче кричит.

Она снова перевернула монету, и рисунок на обороте приобрёл иной вид.

Ошеломлённый Коул вдруг почувствовал слабость, его голова, еле оторвавшись от подушки, упала обратно.

Но потом он подумал, что, возможно, так был устроен мир.

Те мудрецы умеют наслаждаться земной жизнью, они сочли, что их работа завершена, раз у них появилось, что кричать и что вставлять в свои тирады. А потом нужно будет только взять это оружие в руки и двигаться вперёд, рассеивая врага на пути, и настолько далеко, насколько сам захочешь, они ему прямо сказали так и сделать. И как только он продвинется вперёд сам, открытый им путь смогут использовать многие другие, чтобы идти к собственным идеалам.

Разумом Коул понимал то, что ему говорили, но принять это душой он не мог.

Прежде всего, нельзя позволить собору такое ребячество, как победить за счёт самого громкого голоса. Ведь, как ни крути, принятые на Соборе решения затрагивают всю Церковь и определяют судьбу мира.

Необходима совершенно неоспоримая истина, такая, как если бы её изрёк сам Господь.

Коул поверил в это и много дней, а то и десятков дней, днём и ночью вглядывался в потолок. Чтобы во что бы то ни стало разглядеть ясное синее небо, раскинувшееся, должно быть, где-то далеко впереди.

Внезапно в промежуток между потолком, скрывавшим небо, и обеспокоенным агнцем вклинилось лицо Миюри.

— Нет в мире ничего неоспоримо совершенного, — сказала она, глядя на него сверху вниз, потом прижалась лицом к груди Коула, продолжавшего лежать на кровати. — Вот почему мы все здесь. Прикрывать моему брату спину, стоять с ним плечо к плечу, кричать на врага и греметь оружием в лад его словам.