Товарищ Гроза - 2

Кстати, экслибрисы тоже вполне себе стандартный предмет коллекционирования. Обязательно подумаю и над ними. В своё время не то чтобы их коллекционировал специально, просто изготавливал себе чуть ли не по любому случаю. Однако и отдельный альбом с чужими тоже имел. Нужно и тут себе такой же завести.

Перешёл из библиотеки в спальню, вспоминая, что тут у нас совсем недавно было. Отчего это я Систему обвиняю, как будто свои собственные школьные годы забыл? Нет, ничего не забыл. Всегда выглядел моложе, чем есть на самом деле. В первых классах — на год, в последних — уже на два. В детстве даже такая разница кажется огромной. Я тогда сильно переживал из-за этого.

В студенческие годы я и вовсе казался вечным первокурсником. Правда, к тому моменту переживания остались в прошлом. Кто-то, наверное, с досадой предъявлял бы паспорт при покупке сигарет, но я никогда не курил — таких неудобств не испытал.

Со временем разрыв между реальным возрастом и внешностью только рос. Как говорил Карлсон: 'Я мужчина в самом расцвете сил'. Так вот, мой 'расцвет' достиг пика к сорока пяти — выглядел я тогда примерно на тридцать пять, а то и моложе. Неплохое возмещение за школьные комплексы, согласитесь. И дело не только во внешности: я именно так себя и ощущал — не на мифический психологический возраст, а на те самые тридцать пять, физически. Потом разница понемногу сокращалась, но никогда не исчезала полностью.

Так что нечего пенять на Систему, будто она ошиблась. Она лишь выдала то, что всегда было моей личной особенностью. В долгосрочной перспективе — очень даже выгодной. Насколько я знаю, все мои предки, умершие от старости, перешагнули девяностолетний рубеж, а некоторые дотянули и до сотни. Теперь это ещё и моя генетическая черта — причём доминантная.

Другое дело — испытание, которое длится всего год. Тут меня ждут те же неудобства, что в школе, только усиленные. Но помимо испытания есть и реальная жизнь — если, конечно, выживу.

Кстати, многие игроки, задержавшиеся в прошлом дольше года, рассказывали о похожем феномене. Нет, возраст у большинства был не шестнадцать, а где-то между двадцатью и двадцатью пятью, иногда и старше. Но все отмечали: старели они куда медленнее окружающих. Создавалось впечатление, что Система не просто выдала максимум здоровья, но и обнулила возраст. Часы начинали тикать не с отметки, соответствующей внешности в новой жизни, а с нуля.

Так что теперь это не моя личная особенность, а общая черта всех игроков и попаданцев. Если я и начну выделяться из толпы, то лишь лет через сто. А до тех пор — обычный представитель вида, не более.

Да, приятно планировать будущее на миллион лет вперёд, даже на сто лет приятно. Но вернёмся к нашим баранам — или, в данном случае, государственным.

Сейчас подумал, что зря проигнорировал дежурного возле системной стелы. Регистрация там помогает ещё и при возвращении — когда тебе выдают новые документы с твоей новой молодой внешностью. Но, опять же, не критично: просто займёт чуть больше времени, и только.

К моменту моего ухода на испытание в большинстве стран уже устоялась новая система документов для попаданцев. В первую очередь в паспорте открытым текстом указывалось, кто перед вами: Игрок, Супер, Попаданец или Культиватор. В некоторых странах эту отметку размещали прямо на обложке. Да ещё и цвет этой самой обложки был другим. Вот такая вот дифференциация штанов — или, как в данном случае, паспортов.

Второй особенностью были три возраста, указанные в документе. Во-первых, реальный возраст — тот, что был до испытания. Тут всё по классике: дата рождения, дата смерти (то есть дата прохождения испытания) и точная цифра возраста. Затем к этому прибавлялась ещё одна цифра — время, проведённое на испытании. В скобках уточнялось, что данные записаны со слов владельца, а организация, выдавшая документ, за точность этой цифры ответственности не несёт. И, наконец, третья строка: двадцать один год плюс дата прохождения испытания. С этого момента и отсчитывался новый возраст.

Почему именно так? Во-первых, ты теперь точно совершеннолетний. Забавно, но даже если несовершеннолетний пройдёт испытание, ему тоже будет двадцать один год — со всеми правами и обязанностями. Во-вторых, это позволяло избежать выплат пенсий. Подавляющее большинство отправившихся на испытания как раз достигло соответствующего возраста и шло за молодостью. Представляете, какая экономия? С другой стороны, с какой стати платить пенсию молодому и здоровому человеку?

И нет, это не наше родное государство с родным пенсионным фондом так придумало. Всё, что касается коррупции, откатов, распилов, освоения бюджетов и прочих 'западных ценностей', к нам приходит именно с Запада. Там это умеют, любят и ценят. И, что самое главное, практикуют. Абсолютно всегда и без исключений! России в этом смысле цивилизованного Запада никогда не догнать.

Сколько было криков и возмущений — причём в первую очередь на том самом 'цивилизованном Западе'! У нас пенсия в основном солидарная, а у них — накопительная. Представьте: человек всю жизнь копил, откладывал, жил в напряжении — а ему вдруг говорят, что, пока не достигнешь нового пенсионного возраста, ничего не получишь.

И что характерно, Система, которая обычно не терпит притеснений своих игроков, в этом случае ничего не предпринимала. Да и с чего бы ей вмешиваться? Какая вообще пенсия в средневековье?

А я ещё раз осмотрел нашу двуспальную кровать и то бельё, которое выменял на одном из белорусских хуторов. Тогда мне заломили цену буквально запредельную, но ни о чём не жалею.

Потом Любовь Орлова провела пальцами по моему лицу — небритому, но и не требующему бритья. И я вдруг сразу понял, почему оно у меня такое молодое. Да, это моя личная особенность, которую Система лишь усилила.

Всех С Новым Годом! А поскольку эта глава выходит строго по графику, то она не новогодняя. Значит, новогодняя будет завтра.

* * *

Ещё раз С Новым годом! Обещанная новогодняя глава вне графика.

Глава 5 Знамя, которого нет

Поначалу я думал, что больше всего претензий будет как раз из‑за того, что советская дивизия названа именем царя. Но нет, ошибся. Это тоже многим не нравилось, однако куда больше возражений вызывало слово 'Краснознамённая'. Казалось бы, что тут такого? Какая она ещё может быть в Советском Союзе? Оказалось, это не просто красивое слово в названии, а награда, которую ещё нужно заслужить.

Вот меня и спрашивали: кто, за что и когда успел наградить меня красным знаменем? Причём на полном серьёзе. Какие вообще могут быть претензии к самозванной дивизии с самопридуманным названием — ну, кроме того, что она самозванная? Так что если такие претензии и есть, то ко всему сразу, а не по частям.

Признаюсь честно, что не сразу понял, о чём конкретно идёт речь. Думал, что наградить должны именно знаменем — то есть буквально красным флагом. Оказалось, нет: речь шла об ордене Боевого Красного Знамени, откуда и возникала путаница — во всяком случае, в моей голове.

Так‑то я знал, что в СССР орденами награждали не только людей, но и организации, боевые части, газеты, колхозы и много ещё чего. Но там всегда в названии так и говорилось: 'ордена Ленина', 'ордена Трудового Красного Знамени', 'ордена...' — а тут просто 'Краснознамённая'. Непонятно, короче.

Однако не стал признаваться в своём невежестве и продолжил гнуть собственную линию, держась за буквальный смысл слова. Тем более что, если разбираться до конца, именно я был прав — а не они.

— Надо будет — сам себя красным знаменем награжу, — возражал в таких случаях я.— Вот как только алый шёлк найду и золотые нити к нему — так сразу и награжу. Вы ещё не представляете, что за надписи я там золотым по красному вышью. А идей у меня много.

— Я представляю, — обычно отвечала Любовь Орлова.

— Тебе можно, — соглашался я.

К чему я вдруг это вспомнил? Да к тому, что командир экипажа бомбардировщиков, майор Комаров, именно с этим вопросом и подошёл.

— За Родину! За Сталина! За царя Ивана! — ответил я ему.

— В смысле? — не понял он.

— Так будет вышито на нашем знамени, — усмехнулся я.

Тот удивлённо поднял бровь.

— Представляешь, — продолжил я, — в углу, как и положено, серп и молот, в центре — чёрный профиль Ивана Грозного, внизу золотыми буквами вышито: 'Первая Краснознамённая Партизанская Дивизия Имени Товарища Грозного, Ивана Васильевича'. Ну а сверху — то, что я тебе сказал: 'За Родину! За Сталина! За царя Ивана!'

Он, конечно, представлял это очень плохо. И не только он. К спору прислушивались бойцы нашей дивизии — они тоже начали возражать.

— Не поместится, — ехидно вставила свою реплику Любовь Орлова.

— Что не поместится? — не понял я.

— Первая Краснознамённая Партизанская Дивизия Имени Товарища Грозного, Ивана Васильевича, — ответила она. — Это тебе не на самолётах трафаретами выписывать. Знамя, оно хоть и не маленькое, но туда целую книгу не запихнёшь.

— Ты вообще на чьей стороне? — в шутку возмутился я. — Ты у нас дивизионный комиссар, поэтому должна быть строго за царя.

— Но ведь на самом деле не поместится, — возразила она. — А если мелкими буквами вышить, то теряется всякий смысл. Всё равно не разглядишь, пока близко не подойдешь.

— Да, проблема, — согласился я. — Что же делать?

Тишину разорвал хрипловатый смех Савелия Петровича:

— А может, сократим? '1‑я Партизанка им. Грозного' — и всё. Лаконично, понятно, без выкрутасов.

Бойцы загомонили, обсуждая предложение. Кто‑то кивал, кто‑то морщился.

— Слишком просто, — покачал я головой. — Знамя должно внушать. Должна быть мощь, размах, историческая преемственность... Чтоб сразу было ясно — Россия превыше всего: от Орды до Федерации.

— О! — обрадовался я после небольшой паузы. — Так и напишем: 'От Орды до Федерации'. Так даже лучше получится.

— Я согласна! — тут же заявила Любовь Орлова. — Прямо сейчас и запишу в новом уставе нашей дивизии.

Однако далеко не все с ней согласились, хотя девушка уже уселась за свой стол и достала письменные принадлежности.

— Тогда оставь только 'За Родину! За Сталина!', — предложил лейтенант Смирнов.

— Нет, это и так все знают, — возразила ему Орлова. — Можно, конечно, остальное — в приказах, в документах. На поле боя важнее дело, а не вывеска.

— Вывеска? — я приподнял бровь. — Ты называешь наше знамя вывеской?

— Я называю его инструментом, — парировала она. — Который должен работать, а не пылиться в сундуке из‑за перегруженности деталями.

— Ну, допустим, знамя ни в каких сундуках пылиться точно не будет. Повешу его у нас в спальне. Вот прямо над кроватью.

— Не надо, — отозвалась Любовь Орлова. — Над кроватью ты обещал большое зеркало повесить. На весь размер потолка.

— Да, обещал, — сделал вид, что смутился, я. — Значит, над кроватью отменяется.

— За Шамана Грозу, — неожиданно влез с советом Андрей Волков.

— Товарища Грозу, — машинально поправил я.

— Можно и так, — согласился он. — За Товарища Шамана Грозу.

Я усмехнулся. Да, такое название будет даже более комичным, чем предложенное мной. Однако никто, кроме своих, не поймёт. Майор Комаров, до этого молча наблюдавший за спором, наконец подал голос:

— Товарищи, давайте подумаем прагматично. Знамя — это символ. Оно должно быть узнаваемым на расстоянии, читаемым в дыму боя. Если мы напихаем туда всё, что только можно, получится пёстрая тряпка, а не боевое знамя.

Не стал ему напоминать, что он вообще‑то у нас в дивизии временно и право голоса не имеет. Разве что только чисто совещательное. В лагере повисла задумчивая тишина. Каждый мысленно примерял разные варианты — представлял, как будет выглядеть полотнище в бою, как его поднимут над лесом, как бойцы будут идти за ним в атаку.

Я окинул взглядом собравшихся — в их глазах читалась не просто критика, а искреннее желание помочь. Они не отвергали идею, они хотели сделать её лучше.

— Хорошо, — подвела итог Любовь Орлова. — Давайте сделаем так: оставим 'За Родину! За Сталина!' снизу. В центре сверху — профиль Ивана Грозного и серп с молотом в левом верхнем углу. Думаю, это будет разумный компромисс.

Комаров кивнул:

— Соглашусь. Такое знамя и врагу будет понятно, и своим — гордо нести.

Бойцы одобрительно загудели. Кажется, мы наконец нашли вариант, который устраивал всех.

— Злые вы, уйду я от вас, — сказал им и демонстративно отошёл аж на три шага в сторону.

После чего достал из инвентаря две пудовые гири и также демонстративно начал ими жонглировать, типа занимаясь спортом. А сам втихаря ухмылялся. Начиналось всё с того, что многие пеняли мне в вину, что я не имею права на это самое красное знамя. А закончилось бурным обсуждением того, что именно надо на том знамени вышить. Что, собственно, и требовалось.

Я не просто для вида жонглировал гирями. С первого же дня пообещал себе: как только добуду еду — сразу начну качать силу. Сначала простейшими упражнениями, а позже — построю целый тренажёрный зал. Грандиозные амбиции, особенно если ты оказался в сорок первом году абсолютно голым и толком не понимаешь, что вокруг происходит. Даже если готовился заранее.

Поначалу с тренировками не ладилось — но не из-за лени. Совсем нет. События накатывали волнами: сначала жандармы, потом знакомство с Любовью Орловой, первые окруженцы, контрабандист Савелий с его запасами продуктов... А следом — бандитский лагерь на болотах, откуда мы вынесли немало полезного, в том числе несколько гирь: пудовую, двухпудовую и ещё одну — неопределённого веса.

Казалось бы, вот он, момент — пора браться за тренировки. И я взялся — правда, первые трюки с пудовой гирей ещё на армейских складах были. Но там скорее для того, чтобы покрасоваться перед девушкой. Однако потом втянулся. Несмотря на хаос событий, время для занятий находил всегда.

Благо оно у меня теперь — возобновляемый ресурс. Не само по себе, понятно, а потому что есть пространственные карманы. Там я проводил большую часть времени: спал чаще, чем снаружи, успевал разобраться с делами, а заодно и тренироваться. Ну а раз так, то почему бы и серьёзно спортом там же не заниматься.

На самом деле, прокачка силы была изучена лучше всего. И не случайно: её проще измерить. Хоть в ньютонах, хоть в мидиклорианах, хоть 'в правде' — суть одна. Берёшь гирю и поднимаешь. Сколько килограммов поднял — столько в тебе силы. Конечно, всё не так примитивно, но в первом приближении именно так.

К делу подходили с научной точки зрения. Проверяли, какие комплексы упражнений быстрее наращивают силу, какие тренажёры эффективнее, какие гантели дают лучший результат. Изучали влияние питания, фиксировали прогресс, анализировали данные. Добровольцев хватало — кто же откажется от почти халявной единички в характеристике? То, что попотеть придется, не так страшно, особенно когда ты здоровей, чем от природы был когда-либо в жизни.

Со временем я выработал собственный режим. Утро начиналось с разминки, затем — работа с гирями, чередование подходов, контроль дыхания. Я даже втайне от Любови Орловой вёл дневник, отмечал прогресс, корректировал нагрузку. Иногда экспериментировал: добавлял новые упражнения, менял темп, пробовал нестандартные связки. Почему втайне? На самом деле до сих пор стесняюсь этих своих занятий. Занимайся я при всех и снаружи, быстро бы привык, но в инвентаре никто не видит — вот до сих пор и стесняюсь.