Бой без конца

Вайми сжал камень в руке так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Брат считал его предателем или безумцем. А он... он чувствовал, что стоит на пороге величайшего открытия. Открытия, что по ту сторону войны есть ум, тоскующий по диалогу так же, как и он.

Он посмотрел на свои записи. На символы. На разомкнутый круг.

"Представить иной выход", — сказала Лина.

Возможно, этот иной выход начинался здесь. С двух одиноких умов, рисующих знаки на листьях и пергаменте через линию фронта. С диалога, который был безумием с точки зрения войны, но единственным проблеском разума в ее безумном вихре.

И Вайми понял, что не остановится. Даже если это будет стоить ему доверия брата. Даже если это будет стоить ему жизни. Потому что он был Мечтателем. А что может быть более безрассудным, чем мечтать о мире с врагом, пока мир вокруг тебя готовится к битве?..

Глубокой ночью, когда лагерь Аниу погрузился в тревожный сон, Вайми вышел из своего укрытия. Он не собирался никого слушать. Приказ брата, подозрения соплеменников — всё это было шепотом в бушующем внутри него урагане. Он должен был вернуться. Должен был бросить ещё один знак. Завершить круг. Понять.

Он двигался как призрак, но не от страха быть пойманным, а по привычке, впитавшейся в плоть. Его разум был чистым огнем, сжигающим всё, кроме одного — образа женщины с серыми глазами, читающей его символы как священное писание.

Он не дошел до ручья.

Из тени между деревьями вышел Вайэрси. Он стоял без оружия, скрестив руки на груди, но его поза была грознее любой кольчуги. Лунный свет серебрил шрамы на его темно-золотой коже.

— Я знал, что ты пойдешь, — тихо сказал Вайэрси. Его голос был низким и опасным, как рычание перед атакой. — Остановись, брат. Я не хочу твоей смерти.

Вайми замер. Он видел не просто старшего брата, не просто вождя их племени. Он видел стену. Стену традиции, долга, того самого мира, который он пытался защитить и который теперь встал у него на пути.

— Я не могу, — ответил Вайми. Его собственный голос прозвучал хрипло. — Ты не понимаешь. Это важнее.

— Что может быть важнее безопасности нашего народа?.. — голос Вайэрси дрогнул от сдерживаемой ярости. — Твои игры с врагом?.. Твои сумасшедшие символы?.. Она обвела тебя вокруг пальца, Вайми! Она использует твоё... твоё безумие против нас!

— Это не игра! — вспыхнул Вайми. Он сделал шаг вперед, его руки сжались в кулаки. — И это не безумие! Она... она такая же, как я! Она ищет правду! А ты, вы все... вы готовы сражаться, даже не попытавшись понять!

— Понять?.. — Вайэрси фыркнул, и в этом звуке была вся горечь лет, прожитых в суровой реальности. — Я понимаю, что они пришли с мечами. Понимаю, что они сожгли бы наши дома и убили наших детей, если бы могли. Какую ещё правду мне нужно искать? Правду о том, как эффективнее перерезать нам глотки?

— Не всякая правда сводится к горлу! — крикнул Вайми, и его голос сорвался, выдавая отчаяние. — Есть правда ума! Правда взгляда! Почему ты не видишь этого? Почему никто не видит?!

Они стояли друг напротив друга, два брата, два идеала. Один — воплощение долга и защиты, другой — яростный защитник внутренней правды, даже если она вела к гибели.

— Я вижу, что ты ослеп, — холодно сказал Вайэрси. — Ослеп своими фантазиями. И я не позволю тебе погубить нас всех. Я отведу тебя назад. С сегодняшнего дня ты остаешься в лагере. Под наблюдением. Если ты попробуешь сбежать, я прикажу убить тебя. Игры кончились.

Это было последней каплей. Слово "наблюдение" прозвучало для Вайми как приговор. Как окончательное отрицание всего, кем он был.

— Ты не мой страж, Вайэрси, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, безжалостный огонь, который он обращал на врагов. — И ты не мой судья. Я не позволю никому — ни им, ни тебе — запереть меня в клетке. Никогда в жизни я не делал того, чего действительно не хотел. И не начну сейчас.

Он сделал шаг, чтобы обойти брата. Мгновение — и железная хватка Вайэрси сомкнулась на его запястье.

— Я не позволю тебе уйти, — сквозь зубы проговорил старший брат.

Вайми не стал вырываться. Он замер, и его тело стало напряженным, как тетива. Он посмотрел Вайэрси прямо в глаза.

— Тогда тебе придется меня убить, — сказал он с ледяной ясностью. — Потому что я пойду. Я должен знать. Должен понять. И если цена за это — твоё доверие или даже моя жизнь... что ж. Я никогда не жалел своих убийц. И не буду жалеть о своем выборе.

Они стояли так, застывшие в немом поединке. Вайэрси видел в глазах брата не упрямство юнца, а бездонную, фанатичную решимость. Решимость, которую не сломить. Он видел, что его младший брат, тот самый "Мечтатель", готов сгореть в пламени своего любопытства, и никакая сила в этом мире не сможет его остановить. Кроме смерти.

И Вайэрси... отпустил его руку.

Это было не поражение. Это было отступление перед стихией. Его рука опустилась вдоль тела, бессильная.

— Иди, — прохрипел он, отворачиваясь. — Иди к своей гибели. Но знай... если из-за этого прольется кровь наших людей... я буду первым, кто придет за твоей головой. Как брат... я отпускаю тебя. Но как вождь нашего народа... я даю тебе этот последний шанс.

Вайми не сказал ничего. Он просто смотрел на спину брата, на напряженные плечи, и в его сердце, полном яростной решимости, шевельнулась острая, холодная боль. Боль расставания. Боль выбора, который навсегда разделил их.

Он повернулся и шагнул в ночь. На этот раз его шаг был не бесшумным скольжением, а твердым, отчетливым стуком. Он шел навстречу своему безумию, своей судьбе, своему единственному шансу найти ответ на вопрос, который жгло его изнутри: можно ли остановить войну, не сражаясь, а просто... поняв друг друга?

И он не оглядывался. Не потому, что был жесток. А потому, что знал — любой взгляд назад, любая тень сомнения сломает его. А сломаться он не мог. Он был Вайми Анхизом. Мечтателем. И его мечта, пусть безумная и опасная, вела его вперед. Сквозь тьму. Сквозь вражду. Навстречу одинокому огоньку чужого разума, мерцающему по ту сторону войны.

Он пришел на рассвете. Не скрываясь. Его высокая, почти обнаженная фигура с темно-золотой кожей, отливающей в первых лучах солнца, была ясно видна на фоне тумана, поднимающегося от ручья. Он стоял в сотне шагов от лагеря Стальных, на виду у часовых, сложив руки на груди. Он не нес оружия. Только в спутанных черных волосах поблескивали радужные бусы — работа Лины.

Это было высшим актом безумия. Или веры.

Он видел, как в лагере поднялась суматоха. Звякало оружие, слышались грубые крики. Но его взгляд был прикован к одной палатке. И он ждал.

Она вышла не сразу. Сначала к нему двинулись двое воинов с мечами наголо. Их лица искажены ненавистью и непониманием. "Хищник!" — донеслось до него.

Вайми не шелохнулся. Он просто смотрел поверх их голов.

И тогда из палатки появилась она. Её голос, резкий и властный, прозвучал как щелчок бича. Воины замерли, не решаясь ослушаться. Она медленно прошла между ними, её серая туника выделялась среди кожаных и стальных доспехов. В руках она несла тот самый пергамент с картой.

Они стояли друг против друга, разделенные полем, усеянным росой. Два одиночества. Два зрячих в царстве слепых.

Она говорила первой. Её голос был низким, ровным, без страха, но и без агрессии. Он не понимал слов, но понимал интонацию — вопрос, вызов, требование объяснений.

Вайми медленно поднял руку и указал на неё, затем на свой глаз, а потом широким жестом очертил пространство между ними. Он не использовал слова. Только жест. "Я вижу тебя. И всё это".

Потом он достал из-за пояса плоский камень. Тот самый, испещренный их символами. "Вижу". "Мечтатель". "Разомкнутый круг". Он показал его ей.

Её лицо оставалось непроницаемым, но он видел, как сузились ее зрачки, впиваясь в знакомые знаки. Она сделала шаг вперед. Воины зашевелились, но она отрезающе взмахнула рукой, не оглядываясь.

Она была теперь в двадцати шагах от него. Достаточно близко, чтобы разглядеть черты его лица. Его длинные, косо посаженные глаза, его высокие скулы, его мальчишеский, но твердо очерченный рот. Он видел, как её взгляд скользнул по его коже, по мускулам, по шраму на предплечье, считывая информацию, как с карты.

— Зачем? — произнесла она на ломаном, но понятном наречии прибрежных туземцев. Одно-единственное слово, выученное, вероятно, для допросов.

Вайми на мгновение закрыл глаза, подбирая слова. Не свои, придуманные, а те, что могли быть ей понятны.

— Чтобы... не сломать, — сказал он медленно, тщательно выговаривая каждый звук. Его голос, обычно тихий и мягкий, теперь звучал хрипло и непривычно. — Вы... сломали птицу. Красивую. Я не хочу... ломать.

Она слушала, не двигаясь. Её ум работал за серыми глазами, он почти физически чувствовал это.

— Ты... враг, — констатировала она. Не как обвинение, а как факт. — Враг Короля. Враг Империи.

— Да, — согласился он. — Но враг... который видит. Как и ты.

Он сделал шаг навстречу. Теперь их разделяло десять шагов. Дыхание замерло в его груди. Любой из часовых мог пустить в него стрелу. Любой из воинов мог броситься на него с мечом. Но они не двигались, завороженные этой немыслимой сценой.

— Ты рискуешь, — сказала она. В её голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Стоит мне отдать приказ — и тебя утычут стрелами.

— Я рискую всегда, — ответил он просто. Потом указал на разомкнутый круг на своем камне, а затем на лагерь за её спиной. — Ваша защита здесь... слаба. Я знаю. Но я не сказал им. — Он кивнул в сторону леса, где был его лагерь.

Она поняла. Поняла мгновенно. Её брови чуть приподнялись.

— Почему?

— Потому что... — он искал слово, его собственное, но не нашел. — Потому что это был бы конец. Разговора. Навсегда. Осталась бы только смерть и кровь.

Они смотрели друг на друга в нарастающем свете утра. Двое стратегов, держащих в уме слабости друг друга, но отказавшихся их использовать. Это был сговор. Безумный, немыслимый сговор поверх линии фронта.

— Они не поймут, — тихо сказала она, и впервые в её голосе прозвучала не профессиональная отстраненность, а усталая горечь. — Ни твои. Ни мои. У моих есть приказ завоевать эту землю. Твои будут её защищать. Это неизбежно, как восход солнца.

— Я знаю, — сказал он. — Но мы... понимаем.

Она медленно кивнула. Потом, не сводя с него глаз, опустилась на одно колено и положила свой пергамент на землю. Достала грифель. И на чистом поле карты, рядом с укреплениями и стрелами атак, она нарисовала не символ, а слово. Его имя. Тот звук, что кричали её воины. "Хищник". А потом провела рядом с ним волнистую линию, превратившую его во что-то иное. Не в угрозу. В явление. В силу природы.

Она встала, отступила на шаг, давая ему увидеть.

Сердце Вайми бешено колотилось. Это было признание. Принятие. Она не пыталась его переубедить, обмануть или подчинить. Она... классифицировала его. Как он её. И в этом был дикий, невероятный вид уважения.

— Завтра, — сказал он, и его голос окреп. — Здесь же. На рассвете.

Она снова кивнула. Ни да, ни нет. Просто понимание.

Он повернулся и пошел прочь. Спиной к вражескому лагерю. Он чувствовал на себе десятки взглядов, полных ненависти и недоумения. Он чувствовал ее взгляд — тяжелый, аналитический, но лишенный жажды убийства.

Он не оглядывался, пока не скрылся в лесу. Только тогда он прислонился к стволу дуба, дрожа всем телом. Не от страха. От переизбытка чувств, от головокружительной высоты того, что он только что совершил.

Он не заключил мир. Он не остановил войну. Но он проложил мост. Хрупкий, невероятный мост из тишины, жестов и трех чужих слов.

И впервые за многие дни в его измученной душе, разорванной между долгом и мечтой, воцарилась не ярость, не отчаяние, а странная, тихая уверенность. Он нашел своё отражение. И это отражение, пусть и с той стороны пропасти, смотрело на него без ненависти.

Возможно, именно это и было той самой "новой красотой", о которой говорила Лина. Красотой, рожденной не в гармонии, а в самом сердце хаоса. Красотой понимания, найденного на острие меча.

Возвращение в лагерь Аниу было похоже на вход в иное измерение. Воздух, ещё недавно наполненный лишь шепотом листьев и запахом хвои, теперь звенел от сдержанных голосов и тяжелых взглядов. Все знали. Все видели, как он ушел. И все теперь видели, как он возвращается — без единой царапины, с пустыми руками и с лицом, на котором застыло странное спокойствие, граничащее с отрешенностью.

Вайэрси ждал его в центре лагеря, окруженный несколькими старшими охотниками. Лицо брата было высечено из камня.

— Ну? — голос Вайэрси прозвучал громко, разрывая напряженную тишину. — Ты доволен? Ты поговорил со своей подружкой из стана Стальных?

Вайми остановился в нескольких шагах. Он не искал конфронтации, но и не опускал глаз.

— Я установил контакт, — сказал он четко. Его слова были лишены прежней горячности, в них была лишь усталая ясность. — Она — их картограф и стратег. Ее зовут Элира.

В лагере прошел гул. Имя врага, произнесенное вслух, сделало его реальным, почти осязаемым.

— И что же ты узнал, разведчик? — Вайэрси вложил в последнее слово всю свою ярость и горечь. — Какие их секреты она тебе выдала? Или вы просто любовались друг на друга?

Вайми вздохнул. Он чувствовал, как стена непонимания надвигается на него, тяжелая и неодолимая.

— Я узнал, что у них есть слабость. Не в стенах, а в головах. Они не доверяют ей до конца. Так же, как вы не доверяете мне. Она одинока в своем видении. Как и я.

— Одинока? — кто-то из старших язвительно рассмеялся. — У нее за спиной пятьдесят вооруженных до зубов головорезов!

— А у нас за спиной — лес! — парировал Вайми, и его голос впервые зазвенел сталью. — И мы её не используем! Мы думаем, как они — о стычках, о засадах! Она мыслит иначе. Системно. И если мы не научимся мыслить так же, но с нашей гибкостью, они нас задавят числом. За этими пятьюдесятью придут сто. Двести. Тысяча. Если мы не научимся, у нас нет шансов.

— А ты научился? — Вайэрси сделал шаг вперед. — Мыслить, как враг?

— Я научился видеть! — крикнул Вайми, и его терпение лопнуло. Он был измотан, его душа была оголена до нервов после той встречи. — Видеть за линиями на карте! За словами! Я видел в ней не врага, а ум! Ум, который можно переиграть, но не грубой силой! Не хитростью! А пониманием!

— Твоё "понимание" погубит нас! — рявкнул Вайэрси. — Ты принес в наш лагерь не тактику, а ересь! Ты говоришь, что понимаешь врага? Предатель понимает врага! Где твоя ярость, Вайми? Где твоя гордость Аниу? Или ты и впрямь полукровка, раз готов мириться с теми, кто назовет тебя ублюдком?

Слово "полукровка" повисло в воздухе, ядовитое и жгучее, как кислота. Для Вайми оно означало не просто оскорбление. Оно означало отрицание всего его существа.

Всё произошло за мгновение. Холодная ярость, та самая, что он обращал на врагов, хлынула через край. Он не кричал, не рычал. Его тело среагировало с той самой безжалостной эффективностью.