— И файа у канала... — продолжил Криг, возвращаясь к записи. — Он не пытался тебя уничтожить. Он сканировал. Собирал данные. О тебе. О твоей реакции. Зачем? Он не создал канал. Он его... изучал. Искал контакт не с нашим миром, а с тем. Искал тех самых "отражений". И твоё появление, твоя яркая метка — это для него было не нарушением, а ключом. Подтверждением, что связь между мирами жива.

План Крига рушился на глазах. Это уже была не операция по убийству тирана. Они вляпались в огромную и древнюю войну внутри могучей звездной расы.

— Нам нужно сменить локацию, — резко сказал Криг, начиная собирать критически важное оборудование. — А тебе — исчезнуть. Надолго. Не только из Разбитого Мира. Тебе нужно... заземлиться. Перестать быть антенной. Иначе... Иначе твоя Тень найдёт тебя. Или файа-шпион найдёт тебя через неё.

Но было уже поздно. Резонатор на столе, всё ещё подключённый к сети датчиков Крига, издал протяжный, нехарактерный вой. Не сигнал тревоги. Это была модуляция. Ритмичная. Почти осмысленная.

Они оба застыли, глядя на экран. Сигнал шёл не снаружи. Он шёл из глубины сети — из тех датчиков, что Криг расставил в зонах слабых, фоновых разломов по всей Лахоле. И он повторял простой, примитивный паттерн. Точка. Тире. Точка. Тире.

Морзянка. На изначальном, досарьерном коде.

Криг, дрожащими руками, стал записывать. Расшифровка заняла всего минуту.

С Л О В О.

Одно слово. Присланное из ниоткуда. Из разломов.

— Это не мы, — прошептал Криг. — Это... кто-то там отвечает на твоё вторжение. На твой след.

Йаати подошёл к экрану. Его внутренний гул, обычно приглушённый в убежище, вдруг отозвался на этот сигнал. Не болью, а... тягой. Как будто его звали.

— Они хотят говорить, — сказал он, и его собственный голос испугал его своим спокойствием. — Не файа у канала. Те, кто в глубине. Отражения. Призраки. Они увидели меня. И теперь... просят слова.

Криг схватил его за плечо.

— Это ловушка. Безумие. Контакт с ними — это не диалог. Это заражение. Растворение. Мы уже пробовали.

— А что, если нет? — Йаати посмотрел на Крига. В его глазах горел странный, одержимый свет художника, увидевшего невозможный сюжет. — Что, если они — не враги? Что, если они — ключ? К правде о Йалис-Йэ? К пониманию, что такое Разбитый Мир на самом деле? К тому, что скрывает Вэру? Файа у канала явно их боялся или хотел использовать. Значит, у нас может быть общий враг.

— Ты предлагаешь вступить в союз с кошмаром? С собственной Тенью? — Криг покачал головой. — Это путь в никуда. Ты просто потеряешь свою реальную суть. Станешь таким же, как они. Безумным призраком.

— Я уже им становлюсь, — Йаати показал на экран с тепловой меткой. — Они нашли меня и здесь. В Целом Мире. Бегство не поможет. Да и куда я смогу сбежать? Остаётся только одно — узнать правила игры. А правила пишут те, у кого больше информации. У них информации — целый мир. Искажённый, но мир.

Он подошёл к своему рюкзаку, достал блокнот. На чистой странице он быстро набросал тот самый ритмичный паттерн из точек и тире. А рядом — простой ответ. Не кодом. Изображением. Схематичный рисунок: два круга, соединённых трещиной. В одном круге — стилизованная человеческая фигурка — он. В другом — такая же, но с размытыми краями. А между ними — знак вопроса.

Он оторвал лист и протянул Кригу.

— Можно передать это назад? В ту же точку, откуда пришёл сигнал?

Криг смотрел на рисунок, потом на Йаати. В его глазах боролись ужас и... уважение. Безумное, безрассудное уважение.

— Технически... да. Я могу направить импульс обратно через усилитель. Но это как крикнуть в тёмную пещеру, полную неизвестного. Мы не знаем, что откликнется. И только ли... откликнется.

— Я знаю, — сказал Йаати. — Откликнется правда. Или то, что выдаёт себя за неё. Но это лучше, чем быть мишенью в игре, правила которой ты не понимаешь.

Он был больше не ученик. В тот момент, когда он решился говорить с призраками, он пересёк очередную черту. Он стал медиумом. Мостом не только между мирами, но и между настоящим и исковерканным прошлым, между людьми и их потерянными, искажёнными отражениями.

Криг, тяжело вздохнув, взял листок.

— Ладно, художник. Давай попробуем твой план. Но если из той трещины полезет что-то, что не похоже на слова... я буду стрелять первым. И в него, и в тебя, если придётся. На войне — ком а ля гер.

Йаати кивнул. Он смотрел, как Криг подключал усилитель к сети датчиков, настраивал частоту на источник сигнала. Он чувствовал, как его собственный внутренний резонанс настраивается на предстоящий "сеанс связи". Где-то в глубине Разбитого Мира, возможно, стояло его собственное искажённое подобие, глядящее в разлом и ждущее ответа. Или синяя фигура с лицом-призраком. Или что-то совсем иное.

Он был готов услышать голос своего кошмара. Потому что иногда, чтобы победить монстра, нужно сначала узнать его имя. Или понять, что у монстра тоже есть своя, изломанная правда.

............................................................................................

Аппаратура Крига взвыла, выпустив модулированный импульс обратно в разлом. Изображение Йаати, его примитивная карта двух миров и знак вопроса — всё это было переведено в рябь контролируемого пространственного возмущения. Послание ушло в гудящую тьму.

Наступила тишина. Не обычная — напряжённая, наэлектризованная ожиданием. Резонаторы молчали. Экран с датчиков показывал лишь фоновый шум.

— Ничего, — сказал Криг через десять минут, потирая виски. — Они не поняли. Или не хотят отвечать. Или... или то, что получило сообщение, просто не умеет отвечать тем же способом.

Йаати не отрывался от экрана. Его собственное нутряное чувство, та самая "тяга", не утихала, а, наоборот, усиливалась, превращаясь в лёгкое, постоянное головокружение. Он закрыл глаза.

И увидел.

Не сон. Не "спонтанный просмотр". Это было похоже на наложение плёнки прямо на сетчатку. Картинка была мутной, дрожащей, как телевизор на сломанной антенне.

Он видел комнату. Не убежище Крига. Другую. Стены из пульсирующего, органического камня Теневого Мира, но здесь они были... упорядочены. Сложены почти ровно, образуя подобие лаборатории. На импровизированных столах лежали предметы: кристаллы, светящиеся тем же сизым светом, обломки механизмов неясного назначения, и — самое жуткое — листы бумаги. На них были нанесены линии, штрихи, какие-то схемы. Безумные, лихорадочные, но явно сделанные с намерением. Кто-то рисовал там.

И в центре комнаты, спиной к его "взгляду", сидела фигура. Человеческого роста, но очертания были размыты, будто её постоянно лизали языки пламени. Фигура склонилась над одним из листов, что-то выводила заострённым обломком кристалла.

Йаати попытался "приблизиться", сфокусироваться. И в этот момент фигура замерла. Медленно, очень медленно, она начала поворачиваться.

Сердце Йаати замерло. Он боялся увидеть своё собственное лицо, искажённое безумием.

Но это было не его лицо. И не лицо вовсе.

Там, где должно было быть лицо, находилась... поверхность. Не плоть, не маска. Она напоминала экран старого, аналогового телевизора, залитый шумом "снега". В этом шуме мелькали, накладывались и тут же расплывались обрывки черт: на миг вспыхивал контур широко открытого глаза, потом он таял, превращаясь в линию рта, которая распадалась на статику. Это была не маска. Это была неустойчивая попытка обрести форму. И в этой безумной карусели образов Йаати на секунду узнал что-то... знакомое. Не своё. Чужое. Может, профиль учителя? Или старика с улицы? Мимолётное, неуловимое.

Фигура подняла руку — рука была более чёткой, почти человеческой, но пальцы были слишком длинными — и указала прямо на него. Не на Йаати в убежище. На точку в пространстве своей лаборатории, откуда, как она чувствовала, исходит наблюдение.

И тогда в голове Йаати, поверх гула, возник голос. Но не звук. А поток образов, эмоций, обрывков понятий, врывающихся прямо в сознание, как поток данных.

Вспышка синего, всепроникающего света — боль, нестерпимая боль. Ощущение падения, растягивания, размножения самого себя на тысячи копий. Звук рвущегося металла и крика, который длится вечность. Тишина. Гул. Тоска по... теплу? По твёрдости? По определённости.

Видение его, Йаати, со стороны — неясного, размытого силуэта в конце туннеля из кристаллов. Притягательного. Чужого. Целого.

Вопрос, отчаянный и простой: КТО?

Это не было словом. Это было состоянием. Исповедью разбитого сознания.

Йаати ахнул, разомкнув связь. Видение исчезло. Он стоял, опираясь о стол, дрожа всем телом. Из носа снова текла кровь, тёплая и солёная.

— Что? Что ты увидел? — Криг схватил его за плечо.

— Лабораторию... — выдохнул Йаати. — Он... оно... рисует. Оно пытается... вспомнить. Или понять. Оно одиноко. Оно увидело меня и... показало мне свою смерть во время Йалис-Йэ. Своё рождение там, в Разбитом Мире. Что-то такое.

— Контакт, — прошептал Криг с суеверным ужасом. — Прямой ментальный контакт. Этого не должно быть. Разбитый мир — это хаос. В нём нет цельных сознаний, только обрывки.

— А если есть? — перебил Йаати, вытирая кровь. — Если те, кто был достаточно силён, или чей момент... "отпечатывания" был особенно ярок, сохранили когнитивные способности? Может, тот файа у канала искал именно это? Не просто сигнал, а их? Сознания в хаосе?

Мысли неслись вихрем. Искажённые подобия — это не просто куклы. Это пленники. Души, застрявшие в моменте Катастрофы, растянутые и изуродованные, но всё ещё осознающие себя. А "Морры" Вэру — это не санитары. Это тюремщики, зачищающие любые попытки бегства.

И он, Йаати, своим вторжением, своей "ходячей трещиной", стал для них окном. Свечой в тёмной камере. Он привлёк внимание не только тюремщиков, но и узников.

— Оно спросило "Кто?", — сказал Йаати, глядя на свой дрожащие, запачканные кровью руки. — Оно не знает, что оно такое. Оно знает только боль и тоску по чему-то цельному. По... мне.

Это было невыносимо. Его тень — не злобный двойник. Это был калека, мучающийся обрывок, тянущийся к нему, источнику целостности, как растение к свету.

Сигнал на резонаторе дёрнулся снова. На этот раз — не морзянка. График выстроился в изображение. Примитивное, составленное из точек и линий. Узнаваемое.

Это был ответ на его рисунок.

На экране проявились два круга. В одном — чёткая, ровная фигурка — он. В другом — такая же, но состоящая из дрожащих, прерывистых линий — отражение. Трещина между ними была не знаком вопроса. Она была заполнена. Между кругами теперь стояла третья, маленькая фигурка. Схематичный файа. И от этой фигурки к дрожащему отражению тянулась стрелка, а от отражения к Йаати — вторая стрелка. А поверх файа — жирный крест, символ запрета, опасности.

Сообщение было ясным: "он (файа) охотится на нас (отражений) через тебя. Опасно".

Криг свистнул сквозь зубы.

— Они не просто осознают. Они понимают ситуацию. И... предупреждают.

Йаати смотрел на схему. Его страх перед собственным отражением сменился другим чувством — леденящей ответственностью. Он был не целью. Он был приманкой. Файа у канала использовал его активность, его яркую метку, чтобы выслеживать — и, возможно, отлавливать этих несчастных, искажённых "пленников". Зачем? Для изучения? Для окончательного уничтожения? Чтобы стереть последние следы правды о Йалис-Йэ?

— Мы не можем бросить их, — тихо сказал Йаати.

— Мы не бросим, — неожиданно согласился Криг, его голос стал твёрдым, решительным. — Но мы не полезем в ловушку. Если этот файа использует тебя как маяк, мы можем использовать это против него. Контролируемый контакт. Установить диалог с... с тем, что там. Выяснить, что им нужно. Что они знают. И, возможно, найти способ... — он запнулся, — ...не спасти их. Их не спасти, они просто призраки. Но, может быть, дать им покой. Или хотя бы лишить файа его добычи.

Это была уже не разведка и не бегство. Это была миссия. Абсурдная, немыслимая: установить дипломатические отношения с призраками апокалипсиса, чтобы сорвать планы таинственного врага, пользующегося технологиями богов.

Йаати взглянул на свой блокнот. Его искусство больше не было про красоту или протест. Оно становилось инструментом коммуникации, мостом через пропасть безумия. Ему нужно было научиться рисовать не только то, что он видит, но и то, что он чувствует — целостность, покой, память — и передавать это туда, в хаос. Чтобы дать своему искажённому отражению, этой синей фигуре, всем им, не ответ, а... ориентир. Противоположность боли.

Он взял чистый лист и начал рисовать. Не схему. Простую, ясную линию горизонта. Солнце — настоящее, тёплое, жёлтое, каким он его помнил из детства. И дорогу, уходящую к нему. Без фигурок, без стрелок. Просто образ места, где нет гула, где есть направление и покой.

— Передай это, — сказал он Кригу, протягивая рисунок. — Спроси... спроси, помнит ли оно такое.

Он не знал, сработает ли это. Но это было всё, что он мог сделать. Стать не просто трещиной, а мостом. Даже если по этому мосту придётся идти навстречу собственному отражению и всей тьме разбитого прошлого.

Рисунок с солнцем и дорогой растворился в импульсе, уйдя в разлом. Ответа не последовало. Вернее, последовал, но не тот, которого они ожидали.

Через три дня пропал Криг.

Он ушёл на рутинную проверку периферийных датчиков... и не вернулся. Йаати, запертый в убежище под строжайшим запретом выходить, трижды в день выходил на связь по зашифрованному каналу. На третий день тишины он понял — Криг не вернется.

Паника была холодной и беззвучной. Он остался один. С лабораторией, полной смертельно опасных игрушек, с головой, полной образов разбитого ада, и с маяком в собственной душе, привлекающим внимание богов и монстров.

Растоптав в душе остатки чести, он отыскал записи Крига. В журнале наблюдений за последние сутки перед исчезновением была одна зловещая запись, сделанная дрожащей рукой: "Рост фонового резонанса в секторе 7-Гамма. Не локальный. Волна. Идёт... сверху? Из глубины? Паттерн не соответствует ни разломам, ни активности файа. Частота... низкая. Очень. Как... дыхание. Нужно проверить".

Сектор 7-Гамма на карте Крига соответствовал старой шахте далеко за городом, давно заброшенной. Но в примечаниях мелким почерком было дописано: "зона максимального сближения с Нелуной".

Криг пошёл туда. И не вернулся.

Решение созрело мгновенно. Оставаться было бессмысленно. Без Крига убежище стало могилой. А в секторе 7-Гамма были ответы. И, возможно, живой ещё друг.

Йаати собрал самое необходимое: "Якорь" — теперь у него был новый, потрёпанный, но работающий, "Гаситель", "Резонатор", запас пасты. И блокнот. Оружия у него не было. Впрочем, против того, что он мог там встретить, оружие было бесполезно...

Заброшенная шахта была очень далеко. Дорога до неё заняла остаток дня и всю ночь. Он шёл лесными тропами, используя карту Крига, чтобы избегать полицейских, поселков и дорог с интенсивным движением. Внутренний гул нарастал с каждым километром, превращаясь в назойливый, низкочастотный вой, отдававшийся в зубах. Это не был гул Разбитого Мира. Это было что-то другое. Глубже. Старше. Страшнее.