Выбор принца

Аннит медленно кивнул. Как он и предполагал. Логово. Или, по крайней мере, важная база. Место, где прошлое и настоящее сплелись в тугой узел.

— Алхимик? — спросил он, всё ещё глядя на карту.

— Ждет. Он... не в восторге. Говорит, что "мальчишеские игры" с невидимыми чернилами могут подождать до утра.

На губах Аннита дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Не насмешку. Скорее, холодное удовлетворение.

— В самом деле? — Он наконец повернулся к ней. Его зеленые глаза были пусты. — Передай старому ворчуну, что нашей светлости плевать на его расписание. И что если он ценит свою бороду, ему стоит поторопиться.

Иннка замерла, изучая его. Она видела перемену. Раньше его спокойствие было маской, за которой скрывалась буря. Теперь буря утихла, уступив место арктическому штилю. Это было страшнее.

— Ан... что ты собираешься делать?

— То, для чего меня создали, — ответил он просто. — Демонстрировать превосходство. Они думают, что дергают за ниточки марионетки. Я покажу им, что марионетка может не только танцевать, но и затянуть петлю на шее кукловода.

Он прошел мимо неё в лабораторию-кабинет. Старый алхимик, облаченный в запачканный реактивами балахон, ворчал, возясь с ретортами и свитками пергамента.

— Наконец-то, — буркнул старик, не глядя на него. — Реагент для детской магии готов. Простые симпатические чернила. Никакой тайны.

Аннит взял пробирку с мутной жидкостью. Он поднес её к свету... затем медленно, не глядя, вылил на пол. Жидкость с шипением разлилась, испаряясь.

Старик ахнул.

— Безумец! Для чего я всё это готовил?!

— Это был отвлекающий маневр, — поправил его Аннит ледяным тоном. — Для тех, кто верит в наивных принцев, которые ищут простые ответы. — Он подошел к столу и взял один из свитков, которые принес с собой. Древний, потрескавшийся манускрипт по кристаллографии. — Настоящие секреты... никогда не доверяют чернилам. Их доверяют камню.

Его пальцы скользнули по пергаменту, ощущая шероховатость. Затем он нашел то, что искал — крошечный, почти невидимый кристаллик, закрепленный в толще пергамента, как песчинка. Он принес с собой из архива не только данные. Он принес вещественное доказательство.

— Они были так заняты, скрывая слова, что забыли спрятать ключ, — прошептал он и повернулся к алхимику.

— Ты знаешь работы Кельвина о резонансной памяти кристаллических решеток?

Глаза старика расширились.

— Это... ересь! Заброшенная ветвь химии!

— Заброшенная теми, кто не смог её освоить, — парировал Аннит. Он подошел к одному из приборов — сложному устройству, похожему на спектрометр, но с десятком незнакомых алхимику модулей. — Отец интересовался ею. В рамках своего... увлечения историей.

Он поместил кристалл в слот прибора. Экран оставался темным.

— Кристалл-носитель, — пробормотал алхимик, забыв о ворчливости. — Он не для чтения кем угодно. Нужен код активации Символ, пароль...

— Не символ, — Аннит закрыл глаза, снова погружаясь в память. Голос отца. "Самый важный след... тот, что ты оставляешь в жизни других". — Эмоция. Её невозможно... подделать.

Он положил руку на сенсорную панель прибора и позволил себе прочувствовать это. Не боль. Не гнев. А то, что было до них. Тихий восторг мальчика, сидящего на плечах у отца и касающегося рукой облаков. Чистую, незамутненную любовь.

Прибор издал тихий щелчок. Экран загорелся. Не текстом. А голограммой — сложной, переплетающейся трехмерной схемой, усеянной точками, помеченными символами, которых он не видел со времен архива.

— Боже правый... — прошептал алхимик. — Это же... карта генного кода. Но... она нестабильна. Смотри — эти узлы... это точки потенциального сбоя. Предопределенные мутации. Если их активировать... носитель умрет.

Аннит изучал голограмму. Его собственный код. И в самом его сердце — темные, пульсирующие точки. Не ошибка. Ловушка. Убийственный переключатель.

— В самом деле? — его голос был безразличен, будто он смотрел на схему чужого механизма. — Значит, они не просто вернулись за своей собственностью. Они вернулись, чтобы... утилизировать бракованный товар. Если я выйду из-под контроля.

Он вынул кристалл. Голограмма погасла.

— Что... что ты будешь делать? — спросил алхимик, его голос дрожал.

Аннит повернулся и направился к выходу. На пороге он остановился.

— Они встроили в меня мину. Ожидая, что я буду её бояться. — Он бросил последний взгляд на потухший экран. — Они не поняли. Зная о мине... я могу решить, когда она сработает. И для кого.

Он вышел, оставив алхимика в одиночестве с приборами и древними свитками. Он шел по коридору, и его шаги отдавались ровным, неумолимым стуком. Он больше не был марионеткой. Он был часовым механизмом, который решил тикать в обратную сторону. И первый удар часов прозвучит не здесь, а в западном крыле того самого поместья. Скоро. Очень скоро.

* * *

Тиканье.

Оно было не слышно ушами, но отдавалось в нем самом — в висках, в сжатых кулаках, в каждом нервном окончании, что теперь знало правду. Он не просто шел на встречу с врагом. Он шел на встречу с собственной запрограммированной смертью. И это знание не вызывало страха. Лишь холодное, безразличное любопытство. "Смогу ли я обмануть собственную природу?"

Он не пошел в арсенал. Он спустился на кухню — свою, личную, куда никому, кроме него, не было доступа. Воздух пах специями и остывающим печеньем, которое он пек накануне для Иннки. Абсурдный контраст с тем, что ему предстояло.

Он подошел к холодильнику, достал несколько невзрачных на вид овощей, пучок зелени. Его движения были автоматическими, выверенными до миллиметра. Нож в его руке — обычный кухонный — описывал точные, молниеносные дуги. Он не готовил обед. Он проводил медитацию. Каждый взмах лезвия был вопросом: "Это я? Или это программа, вшитая в мои мышцы?"

"Правитель, доверяющий поварам, обычно умирал молодым". Теперь эта фраза звучала с новой, зловещей иронией. Он был своим собственным поваром. И своим собственным убийцей.

Из тени, от двери, донелся тихий звук. Он не обернулся, но его плечи напряглись на долю секунды.

— Я не буду пытаться тебя остановить, — сказала Иннка. Её голос был ровным, но в нем слышалась сталь.

— В самом деле? — он отложил нож и принялся смешивать соус в керамической пиале. Его пальцы были испачканы куркумой и маслом.

— Нет. Потому что знаю, что не смогу. И потому что... они убили твоего отца. Они отняли у тебя право быть человеком. — Она сделала паузу. — Но я пойду с тобой.

Он замер, ложка в его руке застыла на полпути. Это было первое, что вывело его из состояния ледяного автоматизма.

— Нет.

— Ты не можешь мне приказать.

— Это не приказ, — он повернулся к ней, и его лицо впервые за этот вечер выражало нечто человеческое — не боль, а тревогу. — Это... расчет. Ты — переменная, которую я не смогу контролировать. Непредсказуемый фактор. Там, где я буду сегодня... непредсказуемость равносильна смерти.

— А ты уверен, что хочешь идти туда в одиночку? В полной... пустоте? — её взгляд был пристальным, будто она пыталась разглядеть в его глазах хоть искру того, кого знала.

Он отвернулся, снова погружаясь в ритуал готовки.

— Пустота — это щит. Я не чувствую страха. Не чувствую гнева. Я просто... действую. Это эффективно.

— Это ужасно, — прошептала она.

— Возможно. Но это необходимо.

Он закончил с соусом, поставил его на полку и вымыл руки. Вода была ледяной. Он не дрогнул.

— Они ждут, что я приду с яростью. С отчаянием. Или со страхом, — сказал он, вытирая руки. — Они подготовились к этому. Их оружие направлено на бреши в моей психике, которые они сами и создали. — Он повернулся, и его лицо снова стало гладким, как маска. — Но они не готовы к тому, что брешей не окажется. Что перед ними будет... функциональный вакуум.

Он подошел к потайному шкафу, но достал оттуда не оружие, а простую, темную, немаркую одежду. Он начал переодеваться прямо при ней, его движения были лишены всякой стыдливости или кокетства. Это был просто процесс подготовки инструмента к работе.

— Я не буду рисковать тобой, Иннка, — сказал он, затягивая шнуровку на груди. — Потому что твоё существование... оно не является частью их расчетов. Ты — мой единственный тактический ресурс, о котором они не знают. И я не намерен его раскрывать. Пока не придет время.

Он посмотрел на неё, и в его зеленых глазах на мгновение мелькнуло что-то знакомое. Не тепло. Но... признание.

— Оставайся здесь. Будь моими глазами там, где я не могу быть. Если... если таймер сработает не в мою пользу, — он произнес это так же спокойно, как если бы говорил о погоде, — кто-то должен будет рассказать Лэйит... что её брат не был просто их экспериментом до самого конца.

Это было максимальным проявлением чувств, на которое он был сейчас способен. Признанием её важности. И... прощанием.

Он больше не ждал ответа. Он вышел на балкон, оглядел город, погружающийся в ночь... и сделал шаг вперед. Не в самоубийственном прыжке, а в плавном, контролируемом скольжении по отвесной стене. Его пальцы находили невидимые выступы, его босые ноги цеплялись за шероховатости камня. Он не был тенью. Он был частью самой ночи — холодной, безмолвной и неумолимой.

Иннка смотрела ему вслед, пока он не растворился в темноте, и только тогда позволила себе сжать руку в кулак так, что ногти впились в ладонь. Она была его тайным оружием. Его якорем. И, возможно, единственным, что могло вернуть его из той пустоты, в которую он уходил. Но для этого ему сначала предстояло дойти до самого края. И посмотреть вниз.

* * *

Ночь приняла его безмолвно, как принимает омут брошенный камень. Его черная форма сливалась с тенями, босые ступни бесшумно ощупывали прохладную поверхность черепиц. Он не бежал. Он тек — плавно, неотвратимо, как ртуть, подчиняясь невидимым гравитационным силам своей цели.

Воздух на окраине города был другим — гуще, тяжелее, с примесью промышленной гари и сладковатого запаха разложения с ближайших полей орошения. Он скользнул через стену поместья не как взломщик, а как дым — используя малейшие неровности кладки, движение ветра, отвлекая стражу на периметре бесшумно брошенным камнем в двадцати шагах от себя.

Внутри царила показная роскошь — ухоженные сады, фонтаны... Но его ноздри, обладавшие прекрасным нюхом, уловили под маскирующими ароматами цветов и свежескошенной травы тот самый едкий шлейф — серная кислота, озон, нитрид бора. Запах его прошлого. Запах его создателей.

Он обошел главное здание, следуя за внутренним компасом, который вел его к западному крылу. Здесь окна переливались голубым сиянием, но не для красоты. Это были современные энергетические барьеры, почти невидимые глазу.

"Смешно просто, — подумал он без тени улыбки. — Они строят клетки из того, что должно было стать моими крыльями".

Его пальцы нашли в кармане один из многочисленных приборов — не взрывчатку, не отмычку. Плоский диск, похожий на монету. Он прилепил его к стене под окном. Прибор не ломал силовой барьер. Он на долю секунды переписывал его алгоритм, создавая брешь ровно на размер его тела. Он шагнул внутрь, — и барьер сомкнулся за его спиной, словно ничего не произошло.

Внутри пахло стерильностью и хлором. Белые гладкие стены, эмалевые двери. Не дворец. Лаборатория.

Он замер в тени, слушая. Где-то в глубине здания доносились приглушенные голоса. Один — визгливый, знакомый. Лорд-канцлер. Другой — низкий, размеренный, с металлическими обертонами. Не человеческий. Или почти не человеческий.

— ...процесс инициирован. Субъект демонстрирует прогнозируемую фазу экзистенциального кризиса с последующей активацией протокола "Ледяная Пустота"...

Аннит пошел на голос. Его босые шаги были абсолютно бесшумны. Он не скрывался. Он просто двигался с тишиной, которая была громче любого крика.

Дверь в комнату была открыта. Внутри, перед стеной мониторов, показывающих его собственную генную схему с пульсирующей красной точкой, стоял канцлер и... оно.

Существо в темном, раздутом костюме, скрывающем пол. Его голова была лишена волос, а кожа на лице и руках имела странный, синтетический блеск. Глаза — плоские, как у рыбы, смотрели на данные без интереса.

— Он должен был быть здесь к настоящему моменту, — говорил канцлер, нервно теребя руки. — Ваши расчеты...

— Наши расчеты безупречны, — голос существа был похож на скрежет шестеренок. — Он здесь.

Оно повернуло голову, и его плоские глаза уставились прямо в тень, где стоял Аннит. Не угадало. Узнало.

Аннит вышел на свет. Он не принял боевую стойку. Он просто стоял, руки свободно опущены вдоль тела.

— Ваше высочество! — канцлер отпрянул за спину существа.

Существо — Страж, как назвал его про себя Аннит — изучало его тем же безразличным взглядом, каким смотрело на мониторы.

— Субъект "Наследие". Протокол "Ледяная Пустота" активирован. Подтверждаю готовность к процедуре деактивации.

— В самом деле? — голос Аннита был ровным, без единой вибрации. — А наша светлость полагала, что деактивация предполагает нечто более... интерактивное.

Он сделал шаг вперед. Страж не шелохнулся, но в воздухе запахло угрозой.

— Вы — наша неудача, — произнес Страж. — Эмоциональная привязанность объекта Тайрон Охэйо привела к отклонениям в развитии. Сбой в программе Вам позволили существовать для сбора информации. Но период наблюдения завершен.

— Знаешь... — Аннит остановился в двух шагах от Стража. — Мой отец как-то сказал, что самые важные следы — те, что ты оставляешь в жизни других. — Он посмотрел на дрожащего канцлера. — Похоже, он оставил свой след и в вас. Шрам страха.

Канцлер зашмыгал носом.

— Бесполезная информация, — отрезал Страж. — Активация протокола "Терминация".

Яркий сгусток энергии вырвался из его ладони. Это была не плазма, не луч. Нечто, что воздействовало напрямую на материю на субклеточном уровне. На ту самую пульсирующую красную точку в его ДНК.

Аннит не стал уворачиваться. Он принял удар на себя.

Боль была... иной. Не физической. Это было чувство распада. Как будто нити, связывающие его воедино, начинали рваться. Он почувствовал, как его разум затягивает воронка, как воспоминания блекнут, как пустота внутри начинает пожирать саму себя.

Он упал на колени. Его тело содрогалось в беззвучных конвульсиях.

— Спекся! — радостно завопил канцлер. — Он...

Он не договорил. Аннит поднял голову. Его лицо было искажено гримасой, но не агонии. А нечеловеческого усилия. Его зеленые глаза, в которых ещё секунду назад была лишь пустота, теперь пылали холодным, собранным огнем.

— Нет... — прошипел он, и это был первый по-настоящему человеческий звук с его губ за весь вечер. — Это... моё...

Он боролся. Не с лучом. С самим собой. С программой самоуничтожения. Он цеплялся за обрывки — за запах печенья из своей кухни, за тепло руки Иннки на своей спине, за голос отца, читающего ему сказку. За все то, что не было прописано в коде. За всё то, что было им.