Сидевшие кругом мальчишки батальона, сжимавшие в руках оружие, сочувственно сопели. В глазах майора — как и все вокруг сейчас, он поднял большие защитные очки на лоб, отчего его грязное лицо казалось странным, резко-двухцветным — тоже было сочувствие...

— Что ты "сам"-то сможешь? — тихо спросил майор.

— Так я же ненамного больше... и тоже быстро могу... — мальчишка ещё сильней прижал к себе могучего пса, тот негромко скульнул, облизал из-под угловатой защитной маски лицо юного хозяина и повозился, ненавязчиво и без протеста намекая, что слишком уж сильно тот давит. — Я доползу, — заторопился мальчишка, — подложу и назад... я смогу... я... — и вдруг заплакал, заплакал от ужаса того, что предлагал, от того, что сейчас майор согласится, от того, что нельзя не предложить... завозил мокрой от собачьей слюны и собственных слёз, закопчённой щекой по бронемаске пса, умоляюще шепча: — Не надо... пожалуйста... мы с ним пять лет... он ещё щенком был... я... я сам... я сам...

Пёс ощетинился, вызывающе и страшно, утробой, заурчал на окружающих его и хозяина людей — на всякий случай. Майор кашлянул, вздохнул и сказал:

— Надо. Надо, рядовой Герасимов. И ты сам знаешь, что — надо. А тебя я не пущу.

Мальчишка перестал плакать. Мокрыми блестящими глазами оглядел — медленно, жутко — всех вокруг и, пересев лицом к морде пса, взял его за уши и что-то начал шептать, время от времени целуя влажный чёрный большой нос. Ему подали тактическую сумку — шесть килограммов инженерной взрывчатки с кумулятивными направляющими — и он, прочно закрепив перекидные ремни на панцире пса, проверил, как они держатся. Пёс переступал мощными лапами, коротко взбуркивал, всем своим видом показывая, что готов выполнить любой приказ своего бога-друга. Он не боялся, хотя понимал развитым многими поколениями селекции мозгом, что может умереть — смерть была похожа на чёрный колодец на тренировках, только без дна и надежды выбраться. Но в сердце пса жила незыблемая вера, что даже в этом колодце бог-друг будет с ним — как всегда ждал его в конце того колодца, что на тренировках, ждал всегда и ни разу не обманул... Бог-друг не мог обманывать и, если он говорил, что надо умереть — значит, надо было умереть.

Мальчик осторожно выдвинул над лобастой головой пса длинный жёсткий штырь ударника. Несколько секунд смотрел на висящие в подоблачной вышине невероятно красивые, сказочные золотистые искрящиеся дуги мощного поля полного электронного подавления (1.). Снова встав на колени, обнял и поцеловал овчара ещё раз, прошептал еле слышно "прости", потом — с отчётливым, страшным усилием, словно отрывая по-живому часть себя, распрямился, выкинул руку:

1. В ходе П.Г.В. в 6-7 г.г. был момент, когда боевые действия на планетах достигли высочайшего уровня технического напряжения — так, на поля сражений "на земле, в небесах и на море" выходили настоящие армии дронов разных видов. Но эта волна почти мгновенно пошла на спад, сменившись примитивизацией боевых действий и особенно средств их ведения — вплоть до широчайшего распространения рукопашных, применения гелиографов и т.д. Связано это было с тем, что и земляне, и их противники в бешеном темпе создали целый ряд нейтрализующих средств, которые, будучи применяемыми и быстро совершенствующимися, как бы взаимно "гасили" усилия сторон по техническому усложнению войны ещё до того, как эти усилия дадут результат.

Вплоть до её конца огромные силы и средства будут тратиться обеими сторонами не на активное действие, а исключительно на нейтрализацию гипотетических активных действий со стороны противника.

— Враг! — пёс напрягся, захрипел, скаля жуткие острые клыки, а человек припал на колено, подставляя спину и выкрикнул: — Бей!

Овчар махнул на спину — так, что мальчишка чуть не упал — и, выскочив на бруствер, стремительной тенью понёсся среди трупов к баррикаде.

Скиутты не сразу поняли, что это такое...

... — Хват! — отзвуком короткого резкого взрыва вскрикнул мальчишка, вцепившись зубами в перчаточные пальцы. И замычал — бессмысленным, долгим, жутким звуком. И этот стон-крик утонул в ужасном рёве вскочившего Бражнина:

— Вперё-о-о-од, сынкииии!!! — который в свой черёд заглох, исчез, потому что кошмарный, жуткий вой — не привычное земное "ура!", не ещё какой-то боевой клич, а именно вой! — стеной поднялся над позициями бросившегося в атаку, в огонь и густой клубящийся дым, батальона.

Скиутты опомнились, только когда атакующие были совсем рядом и Сашка Герасимов — страшный, без шлема, с чёрными, полными кипящей ненавистью огромными ямами вместо глаз — влепил сноп картечи из подствольника в грудь оказавшемуся на пути вражескому офицеру, перескочил через беспомощно заваливающееся, хрипящее кровь вместо команды огромное тело, и, ворвавшись в укрепление, с отчаянным радостным криком: "Хват, я щааас!" — рухнул уже умирающий, обливающийся кровью, на тупорылый срез огнемётного ствола, заваливая готовое к выстрелу оружие со станины. Направлявшие спешно подтащенный к пролому огнемёт скиутты не успели даже схватиться за ручное оружие — их смяла ворвавшаяся следом за Сашкой орущая, стреляющая, мечущая огонь живая волна, бешено расплеснувшаяся по укреплению...

Скиутты, оставляя предполье, быстро, тренированно стягивались к внутреннему форту — его серая стена, невысокая, но мощная, в бойницах, закопчённая, высилась в глубине укреплений. Но организовать оборону там земляне не собирались им давать.

— Бей, руби-и-и-и! — заорал Янка Кмитиц, швыряя через стену гранату и бросаясь следом по умело подставленным лестницей рукам и автоматам. Коротко хлопая разрывами, чёрные "лимончики" градом полетели навесом — туда же, десятками. Грохот разрывав смешался с рёвом, рыком и воем за стеной, через которую уже валились, легко взлетая вверх, ни нам миг не задержавшиеся в атаке земляне.

Стреляя в упор из дробовиков и пистолетов, с пронзительным визгом, с руганью, лезшей откуда-то из прошлого, из странной памяти, с истошными воплями и неразборчивыми, но яростными боевыми кличами мальчишки прыгали сверху на плечи и головы ещё не опомнившихся от разрывов гранат скиуттов, которые не могли — не позволяло строение организма — поднять головы, топтались, обливаясь кровью и хрипя, среди своих трупов и раненых, вслепую, казалось даже — жалобно — вздымали лапы... но лапы эти были украшены длинными стальными когтями-"грражграми", старинным и по-прежнему страшным оружием ближнего боя. Землян отшвыривали, полосовали, рубили, с невиданной лёгкостью срезая, словно не было брони, руки, ноги и головы, вздымали вверх — корчащихся, хватающихся за могучие лапы... и — стреляющих, стреляющих даже теперь. Мальчишки, седлая, словно в какой-то игре, своих огромных противников, наотмашь били их в головы топориками, вцеплялись жёсткими перчаточными пальцами в горящие в прорезях масок глаза, подкатывались под ноги, полосуя в щели брони, по животам и ногам, тесаками и ножами.

— Режь!

— Вали!

— Бей!

— Рви!

И просто безумное, истошное "аааааааа!!!"

И — как никогда не бывало ещё год назад и всё чаще случалось в последнюю кошмарную неделю — скиутты не вынесли ужаса рукопашной с безумными существами, напрочь лишёнными страха смерти. Кто-то бросался вслепую — лишь бы подальше от жутких дьяволят — прочь, кто-то начал валиться на спины, принимая позу сдачи и протяжно, жалобно скуля...

...Вадима отшвырнул его противник — уже в предсмертной судороге, когда Гриднев пробил ему шлем и череп клевцом на обухе топорика — отшвырнул так, что мальчишка потерял дыхание, а в шее и спине что-то хрустнуло. Его бы добили, но Тоттенс и О'Тул синхронным встречным регбистским броском повалили с хриплым рыком ринувшегося к другу врага, и ирландец, навалившись всем телом, с булькающей гэльской руганью вогнал тесак в горло скиутта, в щель между воротом и горжетом.

— Вставай, вставай, Вад, вставай! — затормошил ирландец бессмысленно возящегося друга. — Форт наш, ещё нем-но-го-о-о-о!!!

Хрипя, шатаясь, Вадим поднялся, заковылял вперёд, потом потряс головой и побежал к двойному пролому — ведущему во внутренний форт. Он не очень понимал, что происходит и не соображал, что делает — но, кажется, всё делал правильно, потому что впереди были только сдающиеся... и вдруг Тоттенс всплеснул руками и упал на руки О'Тула. В его шлеме почти рядом торчали две желтовато-серых бериллиевых стрелки боукастера.

Хрип перешёл в рычание — и Вадим, метнувшись вперёд, свалил тремя пистолетными выстрелами в упор убившего друга скиутта, опередив его следующий залп, направленный в О'Тула, подскочил, занёс топорик над закрывшим упавшего вторым врагом...

...тот был маленький. В смысле, ростом чуть поменьше взрослого землянина, а значит — и правда маленький. Он обхватывал одной лапой... рукой... подтекающего кровью, вздрагивающего старшего — и другую, с перебитыми, полуоторванными пальцами человеческим жестом протягивал навстречу разъярённому земному мальчишке. И глаза в прорези шлема были — как у Хвата, когда Сашка его за что-то ругал...

Вадим опустил топор. И огляделся, покачиваясь, хватая редкий горячий воздух широко открытым ртом...

...Почему солдат щадит раненого, сдающегося, беззащитного врага?

Это вечный вопрос. И, хотя ответ на него давно известен и так же вечен — люди снова и снова задают его себе, не в силах зачастую поверить в простоту этого ответа.

Жалость? Милосердие? Но какая может быть жалость, если только-только кончился или и вовсе ещё горит бой, и поднявший руки только что пытался убить тебя; не смог — а вот твой друг лежит мёртвый, и тело его ещё не остыло, и беспомощный убийца — вот он! А тебя с детства учили, что на убийство отвечают убийством, это — Закон Земли.

Но учили тебя и тому, что война не знает личных счётов.

И ещё — тому, что у солдата есть Честь. И эта Честь — то единственное, что оправдывает войну. А Честь не позволяет поднять руку на того, кто не может защищаться.

Потом, когда остынет кровь от ярости боя — придут и жалость, и сочувствие и, может статься, даже понимание. Но пока — пока только Честь позволяет тебе остаться Человеком...

...Над внутренним фортом металось пламенем земное знамя — алое с золотой свастикой — и рядом с ним бешено, сбиваясь от восторга победы, сигналил о взятии форта гелиограф. Бой ещё не был закончен — тут и там скиутты яростно отбивались — но это уже ничего не меняло, и три тонких струйки пленных, уныло тянувшихся с разных сторон, сливались во внушительный ручей, вытекавший наружу через спешно подорванную для прохода техники стену. Их конвоировали перемазанные копотью и кровью егеря. Вели и несли раненых, которым тут же оказывал помощь батальонный фельдшер с уцелевшим санитаром; двое мальчишек подтащили, держа под левую лапу, окровавленного полубессознательного скиутта — правая лапа висела, неестественно длинная, перебитая, на перебитом тоже плече, голова справа — в лохмотьях стёсанной кожи, среди которых блестел розовато череп... С другой стороны раненого поддерживал второй скиутт, намного младше — с изуродованными правыми пальцами.

— Его тоже чините, — сказал один из мальчишек. Второй подтвердил:

— Он во как дрался! — и показал грязный перчаточный палец в древнем жесте восхищения и — мало кто сейчас про это помнит, конечно — милости победителя к побеждённому храбрецу.

— Раненых скиуттов — в общую очередь, — скомандовал Бражнин. Огляделся — никто не был против, только кивки в ответ... — Офицеров батальона — ко мне.

Скиутта усадили на неудобный, маловатый ему осмотровый стул, начали снимать броню. Он сипло дышал розовой пеной (был ранен ещё и в грудь и в живот), время от времени приоткрывая левый глаз, светло-карий и налитый кровью. Младший топтался рядом и что-то скулил вопросительно и жалобно. Около разбитого входа в подвалы кто-то, пробивая ножом непривычной формы укупорки с водой, раздавал их в протянутые руки, люди пили, обливаясь, жадно глотая — снова и снова... Майор Бражнин о чём-то совещался с двумя уцелевшими — из двадцати! — офицерами; к нему подбежал егерь, махнул рукой:

— Драгуны!

— Легки на помине, — буркнул Бражнин и кругом захмыкали и зафыркали, показательно демонстрируя презрение к "дрыгунам", которые, конечно же, на готовенькое... Это было традиционно — свои войска надо превозносить, делая вид, что только на них всё и держится, другие — повсеместно и показательно унижать.

На самом деле каждый из егерей знал, почему последние полсуток они сражались без поддержки — потому что вчера в тыл вывели остатки поддерживавшего их батальон драгунского полка. От списочного состава у драгун осталась едва треть перераненных и переконтуженных людей, от техники — пара чудом уцелевших единиц. Скиутты умели воевать.

Даже теперь ещё умеют, думал Вадим, сидя у стены рядом со спящим о'Тулом и мёртвым Тоттенсом и глядя, как в пролом въезжают одна за другой новенькие, с первым слоем пыли на свежей краске, вперемешку 155-миллиметровые самоходки с низко опущенными обманчиво-тонкими стволами, разлапистые колёсные машины прикрытия, утыканные мелкокалиберными орудиями и коробчатые 200-миллиметровые гаубицы, зазнаисто вздёрнутые курносые "носы" которых смотрели в небо. И ещё будут уметь. И будут сражаться. И мы будем погибать.

Но, похоже, они проиграли.

Совсем.

Эта мысль была тяжёлой, сумрачной и как-то не помещавшейся в мозгу. И, устав от неё, Вадим Гриднев, рядовой 1817-го егерского батальона 445-й сводной общевойсковой дивизии 16-й ударной армии ОВС Земли, четырнадцати лет, с удовольствием привалился к плечу убитого друга и заснул прежде, чем закрыл глаза...

...Ещё пять дней назад, в момент высадки, батальон майора Бражнина насчитывал по полному штату 827 человек... из которых только тридцать два были старше шестнадцати лет.

Сейчас в батальоне оставалось триста семнадцать человек. Из них не меньше четверти — легко раненые, наотрез отказавшиеся покидать строй. Возможно, ещё недавно это назвали бы героизмом, но сейчас само слово "героизм" смазалось и расплылось, потому что, по сути, героями были все, и как-то выделяться по любой причине из этого "все" было просто смешно.

Растворилось и слово "страх" — страшно не было уже никому, и угрюмое ликование при мысли, что победа близка и что будешь ты жив или нет — уже не изменит этого факта, в который трудно было верить после двадцати с лишним лет ставшей обыденностью войны, и который, тем не менее, оставался фактом, реальностью неизмеримо большей, чем личное существование — это ликование было постоянным и полным, страх не в силах был справиться с ним и растаял.

А ещё была гордость — гордость за то, что победа выпала на их долю. И яростная жалость — о тех, кто должен был дожить, но не дожил; не о себе...

...Второй взвод первой роты — "меркурианский" — понёс сравнительно большие с другими взводами потери. 57 человек в начале превратились в девятнадцать сейчас. И связано это было с осатанелой отчаянностью мальчишек, которые словно бы нарочно лезли в самое пекло.

Да это и было нарочно. Если ты хочешь снова стать человеком, если тебе снова доверили тебя, разрешили перестать быть "номером" — ты должен заплатить за это. И — никаких...