Тиберий

Тиберий был его противоположностью, тенью при свете. Там, где Марцелл улыбался, Тиберий хранил молчание. Там, где Марцелл блистал экспромтом, Тиберий полагался на подготовку. Он был медлительнее и, одновременно, основательнее. Он проигрывал в диспутах, но побеждал в подготовленных тезисах.

Друз был мостом между всеми. Шестилетний, светловолосый, с ямочками на щеках и неиссякаемым запасом жизнерадостности, он каким-то чудом умудрялся быть любимым всеми: и Октавианом, который неожиданно для самого себя привязался к младшему пасынку, и Октавией, которая баловала его сладостями, и Марцеллом, который видел в нем не соперника, а просто славного малыша. Друз был тем редким человеком, который не вызывает ничьей ревности, его обаяние было лишено расчета, оно просто было, как цвет глаз или тембр голоса. Он смеялся, и мир улыбался в ответ.

Учились они вместе. Лучшие грамматики и риторы Рима, те, кого Октавиан лично отобрал для племянника, теперь учили и пасынков. Уроки начинались на рассвете: чтение греческих и латинских авторов, разбор грамматических конструкций, письмо под диктовку (для Друза), заучивание наизусть, критика (для Марцелла и Тиберия). Затем риторика: составление речей, упражнения в декламации, разбор судебных казусов. После полудня философия: стоики, академики, перипатетики. И, наконец, физические упражнения: верховая езда, плавание, упражнения с деревянным мечом у столба.

На декламациях Марцелл царил. Он выходил вперед, расправлял плечи, начинал говорить и голос его звенел, а жесты были свободны и красивы. В нем был дар, которому не учат, а с которым рождаются. Он мог взять любую тему, даже скучную и заезженную, и повернуть ее так, что слушатели забывали дышать. Тиберий слушал его и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тягучая волна, не зависть, нет, он запрещал себе завидовать, отец и мать, независимо друг от друга, внушили ему, что зависть есть слабость. Это было что-то близкое к отчаянию, он знал, что никогда не сможет говорить так. Его собственные речи были выверены, логичны, правильно построены и сухи, как песок, а когда он произносил их, его голос звучал глухо и монотонно, он то и дело запинался или оговаривался. Но по сути он говорил правильнее.

Октавиан, когда присутствовал на уроках, хвалил обоих, но по-разному. Марцеллу он говорил:

— Отлично, мальчик, из тебя выйдет лучший оратор Рима! — и клал руку ему на плечо или ерошил волосы. А Тиберию он говорил:

— Добросовестно. Продолжай, — и не прикасался.

Тиберий никогда, ни единым словом или движением лица не показал, что это его задевает. Он просто возвращался к столу и работал еще усерднее, еще упорнее, еще сосредоточеннее.

Ливия не позволяла ему расслабляться. Когда он приходил к ней после уроков, она устраивала допрос. Что спросил учитель? Как ответил Марцелл? Как ответил ты? Почему ты не ответил лучше? Что нужно сделать, чтобы в следующий раз ты оказался лучшим? Она готовила его, как у греков атлетов готовят к олимпийским играм.

— Ты не имеешь права на ошибку, — говорила она. — Ты Клавдий. Ты должен быть лучшим. Если ты не лучший, ты никто.

Октавия, мать Марцелла, была иной. Она не муштровала сына, она его оберегала. Она следила, чтобы он не переутомлялся, чтобы ему вовремя подавали обед, чтобы он не простужался на сквозняках. Она любила его открыто, без расчета, эта любовь была видна всем. Когда Октавия смотрела на Марцелла, ее лицо смягчалось, в эти минуты она была не сестрой властелина, а просто матерью. Тиберий иногда ловил себя на том, что смотрит на них украдкой. Он не завидовал, он изучал, пытался понять, как устроена эта материя — нормальная материнская любовь, и не мог. Его собственная мать любила его иначе: через требования, через дисциплину, через ожидания.

А Друз был счастлив. Он носился по перистилю с Марцеллом, они играли в легионеров и галлов, строили крепости из подушек, кидались апельсиновыми корками. Марцелл относился к Друзу с теплотой старшего, но без тени соперничества. Друз не был угрозой, он был просто милым, забавным, бесконечно обаятельным мальчиком, который не претендовал ни на чье место. Даже Октавиан, обычно скупой на ласку, нет-нет да и подзывал Друза к себе, чтобы погладить по голове или задать какой-нибудь пустяковый вопрос, на который мальчик отвечал с такой непосредственностью, что суровый владыка Рима улыбался.

Но у Друза и Тиберия была своя территория, на которую не пускали никого. По вечерам, когда уроки заканчивались и дом затихал, братья сидели вдвоем в комнате Тиберия и разговаривали. Это не были разговоры в обычном смысле, скорее, обмен обрывками воспоминаний, намеками, понятными только им. Марцелл не мог их понять. Он родился в безопасности, он не знал, что такое смотреть на отца, лежащего на погребальном ложе. Он не знал, что такое быть чужим. Тиберий был для Друза не просто братом, он стал почти как отец. Он следил, чтобы Друз вовремя ел, чтобы у него была теплая одежда, чтобы никто из рабов или соучеников не посмел его обидеть. Однажды, когда какой-то мальчишка, сын клиента, неосторожно толкнул Друза во время игры, Тиберий подошел к нему, взял за плечо и что-то тихо сказал, мальчишка побледнел, отошел, а на плече у него остался синяк там, где Тиберий сжал пальцы. Вообще, с Тиберием боялись драться даже старшие мальчишки, он был силен, как медвежонок, и еще его одолевало боевое безумие, какое часто встречается у варваров, а у римлян редко — он в драке не чувствовал боли, такого не победить, не покалечив.

А в целом вполне достойные дети, все трое.

Марк Веррий Флакк был самым знаменитым грамматиком Рима и самым дорогим. Октавиан платил ему сто тысяч сестерциев в год, в армии столько получает примус пил, старший центурион легиона. Флакк учил не за страх, а за совесть, и его выпускники говорили на греческом, как афиняне, а на латыни — как сенаторы. Но главное — он учил думать.

В то утро он вошел в учебную комнату, когда мальчики уже сидели за столами. Он не носил тоги в классе, только греческий гиматий, и двигался легко, почти бесшумно. В руке он держал небольшой кожаный мешочек. Положил его на стол и обвел учеников взглядом.

— Сегодня, — объявил он, — у нас будет состязание. Вот приз.

Он развязал мешочек и выложил на стол серебряный денарий, новенький, с профилем Октавиана на одной стороне и храмом божественного Юлия на другой. Столько рядовой легионер получает за два дня службы, для девятилетних мальчиков это было целое состояние.

— Тема такова, — продолжал Флакк. — Вы помните, как Камилл убедил римлян не переселяться в Вейи. Но представьте себе, что в сенате выступил другой оратор, тот, кто считал, что нужно уходить. Приведите мне три простых и веских довода, почему вашей семье лучше уйти в готовые, целые Вейи, а не отстраивать заново эти палатинские пепелища. Победит тот, чьи доводы будут самыми убедительными, самыми красивыми и самыми римскими.

Он помолчал и добавил:

— На подготовку пять минут.

И перевернул клепсидру.

Марцелл сразу схватился за стилус. Он работал быстро, импульсивно, записывая идеи, вычеркивая, набрасывая заново. Его лицо раскраснелось, кудри растрепались. Он был в своей стихии.

Тиберий не писал, он сидел неподвижно, глядя в стену, и обдумывал.

Маленький Друз, который еще не умел составлять речей, рисовал на восковой табличке лошадку и изредка поглядывал на старшего брата. Тиберий поймал его взгляд и чуть заметно кивнул: все хорошо. Друз улыбнулся и продолжил рисовать.

Через пять минут Флакк хлопнул в ладоши и вызвал Марцелла, первым, как всегда. Тот вскочил, одернул тунику, вышел на середину комнаты и начал. Голос его зазвучал сразу, чистый, звонкий, с живыми переливами. Он говорил, что Вейи прекрасны, там целые храмы и широкие улицы, а Рим лежит в руинах и будет лежать еще годы. Он говорил, что их предки были пастухами и пришли с Альбанских холмов, так что переселение — это не позор, а возвращение к корням. Он говорил, что семья должна жить в достойном доме сейчас, а не ждать, пока поднимутся стены. Его жесты были размашисты, он улыбался, разводил руками, и казалось, что за ним действительно хочется идти, хоть в Вейи, хоть на край света.

Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Флакк кивнул и вызвал Тиберия.

Тиберий встал медленно, вышел вперед. Сделал паузу, не от неуверенности, а потому что знал: тишина перед началом заставляет слушать. И заговорил. Его голос был ровен, три довода легли один к другому. Во-первых, в Вейях уже есть все, что нужно для жизни: дома, рынки, мастерские, можно сразу начать работать, а не тратить годы на стройку. Во-вторых, Рим разрушен, и восстановить его будет стоить огромных денег, а Вейи достанутся даром. В-третьих, там безопасно, крепкие стены защитят от новых набегов, пока Рим лежит беззащитным. Каждый довод был ясен и весом, но это были доводы управляющего поместьем, а не сенатора великого города.

Когда он закончил, Флакк долго молчал. Потом поднялся.

— Оба хороши, — сказал он. — Марцелл, твои доводы прекрасны. Ты взял слушателя за сердце. Если бы я был римлянином, потерявшим дом, я бы пошел за тобой в Вейи. Тиберий, твои доводы убедительны. Ты взял слушателя за ум. Если бы я был консулом, который должен принять решение, я бы согласился с тобой.

Он взял монету со стола.

— Приз получает Марцелл. За красоту.

Марцелл просиял. Тиберий сжал челюсти. Он все сказал правильно и проиграл. Как всегда.

Когда урок закончился, Флакк ненадолго задержал Тиберия.

— Ты знаешь, почему ты проиграл? — спросил он негромко.

— Мои доводы были хуже?

— Нет, твои доводы были правильнее. Но Рим не любит правильность, Рим любит красоту. Марцелл дарит людям то, что они хотят слышать, а ты даешь им то, что они должны понять. Это разные вещи.

Тиберий молчал.

— Я дам тебе совет, — продолжал Флакк. — Публика никогда не полюбит тебя за правильные доводы. Публика любит за красоту. Но самое главное в том, что красота и правильность не исключают друг друга.

И ушел.

Публика любит за красоту. Он не умеет быть красивым. Он умеет только работать, терпеть и ждать. Возможно, он научится быть красивым? Если очень постарается?

10 лет

Марк Випсаний Агриппа не любил посещать Палатин. Он бывал здесь по необходимости, когда вызывал Октавиан, когда требовалось обсудить военные сметы или чертежи новых зданий, но каждый раз покидал холм с облегчением. Здесь, за скромными стенами дома Октавиана, ему было не по себе среди бесшумных слуг, нашептываний и вечно опущенных глаз. Агриппа, привыкший к суровой прямоте легионов, чувствовал, что Палатин становится другим миром, что-то вроде того, как Ксенофонт описывал Персию. Единственным человеком, с которым он чувствовал себя свободно, был сам Октавиан, но даже с ним становилось все труднее, власть постепенно меняла друга.

К воспитанникам Октавиана Агриппа присматривался давно и с интересом. Марцелла он знал с пеленок, мальчик рос таким, каким и должен быть будущий лидер — открытым, смелым, обаятельным. Таким сыном гордился бы любой.

Друза он заметил позже. Младший пасынок Октавиана, о рождении которого ходили скандальные слухи (якобы его отцом был Октавиан — конечно нет, сразу ведь видно), рос на удивление крепким, статным и неиссякаемым в своей жизнерадостности. В нем уже угадывалась будущая клавдиевская мощь, но без их родовой надменности. Он не важничал, не зазнавался, он учился, играл и веселился. В целом такой же, как Марцелл, но моложе и вырастет здоровенным, как бык, в отца.

Тиберий был другим.

Однажды мальчиков привели смотреть на военные упражнения на Марсовом поле. Марцелл и Друз сидели рядом с Октавианом, задавали вопросы, смеялись. Тиберий стоял чуть поодаль, прямой, неподвижный, с лицом, на котором ничего нельзя прочесть. Он смотрел на построенные когорты с каким-то взрослым, оценивающим вниманием, так смотрит полководец, который прикидывает, как лучше развернуть фланги.

— Хочешь посмотреть поближе? — спросил Агриппа, сам не зная зачем.

Тиберий перевел взгляд на него и коротко кивнул.

Они прошли вдоль строя. Агриппа объяснил мальчику построение, Тиберий молча выслушал, а потом вдруг сказал:

— По-моему, левый фланг слишком растянут. Если враг ударит конницей вот отсюда вот сюда, строй не устоит.

Агриппа опешил. Полчаса назад он заметил этот изъян и решил ничего не предпринимать, это ведь не война, это просто упражнение. Но услышать такой анализ от десятилетнего ребенка было... неестественно.

— Ты изучал тактику? — спросил он.

— Я читал Ксенофонта, Полибия, Юлия Цезаря. И твои доклады, как ты побеждал моего отца и потом Секста Помпея.

— Мои доклады? — Агриппа нахмурился. — Кто тебе их дал?

— Мне разрешено читать все военные книги в библиотеке отчима. А ты тоже учился воевать по книгам?

— Я учился воевать на поле боя, — сухо ответил Агриппа, чувствуя, как под этим пристальным, не по-детски холодным взглядом в нем закипает раздражение. — Книги хороши, чтобы не повторять чужих ошибок, Тиберий. Но они не научат тебя чувствовать страх людей, стоящих в строю, и не заменят запаха крови и пыли.

— Как думаешь, мне стоит пройти тироциниум? — спросил Тиберий.

— Нет, это только для простолюдинов, — ответил Агриппа. — Строевые упражнения, марши в доспехах, земляные работы — это все не для таких, как ты. Ты станешь военным трибуном, ты не будешь стоять в строю, ты будешь приказывать центурионам, куда двигать когорты.

Мальчик едва заметно кивнул, словно аккуратно убрал этот ответ на нужную полку в своей памяти.

— Понимаю, — тихо произнес он.

— Ты похож на своего отца, — сказал Агриппа. — Он был достойным противником. Он выбрал не ту сторону, но сражался честно и умело. Победить его было нелегко и почетно.

— Тем не менее, он проиграл, — отрезал Тиберий.

Он повернулся и зашагал обратно к трибуне, где Октавиан в этот момент с улыбкой надевал детский игрушечный шлем на голову заливающегося смехом Друза. Тиберий шел прямо, высоко подняв голову, словно за его спиной развевался невидимый плащ консула, а не скромная детская тога.

Агриппа остался стоять у края поля, провожая его взглядом. А потом подозвал центуриона и велел передвинуть когорты, подтянуть левый фланг.

Его мать перестала обнимать его просто так. Не при Октавиане, не в присутствии гостей, не после удачной декламации, а просто так, без повода, без расчета, только потому, что она его мать, а он ее сын. Раньше такое случалось часто, потом редко, теперь не случалось никогда. Он вырос большой, это теперь не нужно.

Ливия приходила к нему, как полководец приходит осмотреть строй. "Покажи, что ты написал". "Прочти". "Почему ты ошибся в третьей строке?" "Марцелл снова обошел тебя, почему?" Он отвечал — четко, лаконично, без оправданий. Она не терпела оправданий, слез, она не терпела ничего, что можно расценить как слабость. Раньше терпела, когда он был ребенком, теперь — нет.

Тиберий знал, что мать его любит. Она тратила на него время, следила за учебой, требовала от него больше, чем от кого бы то ни было. Она не согревала и не утешала, она закаляла и испытывала. Теперь она любила его не как мать сына, а как архитектор здание, которое строит. Здание рода Клавдиев.