1920/1921: Жестокие Годы

Я снова двинулся по торговым рядам. Контрасты здесь ломали сознание. Рядом с потомственным рабочим в промасленной куртке с засаленными обшлагами и грязном свитере, торговавшим какими-то ржавыми железками, болтами и самодельными огнивами, сидел на ящике бывший чиновник. Этот почтенный старик в треснувшем пенсне выложил перед собой на чистый платок массивный серебряный портсигар с монограммой, бронзовый чернильный прибор и несколько перьевых ручек с золотыми перьями. Таких разных, бесконечно далеких друг от друга людей в одном месте могли собрать только голод, крайняя нищета и полная беспросветность.

Были здесь не только покупатели и продавцы, но и истинные дети гражданской войны — беспризорники. Оборвыши шастали туда-сюда мелкими, спаянными стайками, как стаи крыс. Ввалившиеся, голодные глаза, серые от въевшейся копоти лица, босые, посиневшие от декабрьского холода ноги, обмотанные какими-то тряпками. К моему удивлению, их никто не жалел и не подкармливал. Наоборот, озлобленные торговцы матерились и гоняли пацанов напропалую, стоило тем лишь приблизиться к выложенным товарам. Автоматически отметил про себя, что больше всего беспризорников, как мух, крутилось возле крестьянских подвод с продуктами — там пахло живой едой. Естественно, без воров и профессиональных жуликов на рынке тоже не обошлось. Мой тюремный опыт безошибочно вычленил из толпы несколько характерных типов с блуждающими, цепкими взглядами и быстрыми пальцами. Разговоры, как и люди, тоже были разные. Кто ругал въехавших в их дома и квартиры красных бойцов и командиров, кто плакался по поводу нехватки хлеба и керосина, а кто-то просто жаловался на проклятую жизнь.

Дойдя до самого конца второго ряда, я решил, что жалоб и слухов наслушался достаточно, а значит, пора идти к Ефиму поговорить насчет еды, пока на рынке тихо. Насчет ночлега тоже в разговорах кое-что всплыло. Краем уха услышал о заводских бараках на окраине, в которых отсиживаются беглецы от красных. По дороге мой взгляд неожиданно зацепился за рубашку, которую держала в руках женщина. Вот ведь ирония, в моем багаже, нашелся костюм, а рубашки не было. Сейчас под жилетом у меня было только нательное армейское белье. Помимо рубахи, перед женщиной на рогожке лежало немного поношенного женского белья и изящная черепаховая табакерка с серебряными накладками. Подойдя поближе, присмотрелся к рубашке белого цвета. Ношеная, конечно, но еще в очень хорошем состоянии, холст плотный, с аккуратным отложным воротничком. Самое то под пальто, чтобы сойти за приличного человека.

— Барин, — тихо, со страхом, в голосе обратилась ко мне женщина, заметив мой интерес. — Купите, ради Бога. Недорого возьму, уступлю...

— Какой я тебе барин, женщина, — так же тихо ответил я, контролируя окружающие пространство. — Я, как и все тут, гражданин.

— Пусть так... — она испуганно поправила платок на голове. — Она вам в самый раз подойдет, в плечах хороша. Хотите примерить?

— Что ты за нее просишь?

— Мне бы сала... и картошки немного. Детям. Хоть чуть-чуть, — в голосе звенящая безысходность.

— Дети? — спросил я, оценивая торговку профессиональным взглядом.

Коммерция — дело тонкое, хитрое, вполне возможно, что женщина просто давит на жалость. Вот только ее набор товаров не соответствовал ассортименту профессиональной торговки. Ношеное женское белье, черепаховая табакерка явно из господского дома, да рубашка, за которую я зацепился взглядом. Похоже, решил я, здесь она, человек случайный. Лет ей было за тридцать. Судя по усталому лицу и отсутствию обручального кольца, мужика у нее не было, а вот голодные рты, возможно, имелись. Вдова?

— Дети, — женщина тоскливо опустила голову. — Но не мои... Сестры родной. Мальцы совсем...

— Ладно. Придержи для меня рубашку. Сейчас у меня...

Договорить я не успел. Сильный, наглый толчок в правое плечо заставил меня пошатнуться. На ногах я удержал на автомате, моментально сгруппировавшись и смещая центр тяжести. Резко оглянулся. Передо мной стояли два босяка, подрастающие воровские кадры, местная рыночная шваль. Торговка при виде их мгновенно побледнела, в страхе прижав рубаху к груди. Молодые, наглые, ухмыляющиеся, рожи. Один из них обладал длинным хрящеватым носом, а у второго на левой щеке четко выделялось пятно ожога, стягивающее кожу. Таких, как они, шакалов, мне довелось много перевидать в тюрьме. Их там ломали быстро. Я ненавидел эту подлую породу, которые стаей рвали более слабых. Им было без разницы: ребенок, женщина, старик.

— Слышь, Митяй, а рубаха-то тебе в самый рост будет, — нагло ухмыльнулся "Ожог", косясь на торговку, а затем перевел взгляд на меня: — А ты чего, дядя, глазами зыркаешь? Вали отсюда, не по твоему карману товар.

Торговцы, как мужчины, так и женщины, стоявшие рядом, дружно опустили глаза, изучая грязь под ногами. Я усмехнулся. Что-то выяснять с шакалами не имело смысла, так как они понимали только один язык — язык силы.

— Дерьмо к дерьму, — негромко сказал я, скидывая мешок к ногам женщины. — Пошли в развалины, поговорим.

— Не боишься, дядя, там остаться? — прошипел "Нос".

В ответ я только мотнул головой в сторону развалин. Босяки переглянулись. В них зародилось беспокойство, но они не могли понять его суть, просто видели непонятное для них спокойствие простого мужика. Их не боялись, а этого нельзя было оставлять, тем более здесь, среди десятков людей. Их репутация, лопнет, как мыльный пузырь, и больше никто на этом рынке не воспримет их всерьез. Никто больше, испуганный, перед ними не опустит глаз, никто больше, трясясь от страха, не отдаст свой товар.

— Сам нарвался, дядя. Теперь молись, — со злой угрозой бросил "Ожог".

Мы шли через рынок в гробовой тишине. Торговцы провожали нас любопытными, и в тоже время опасливыми, взглядами. Стоило нам зайти за стену, как нас увидели двоих крестьян, которые только начали стаскивать портки, при этом о чем-то негромко переговариваясь. Но при виде босяков они мгновенно передумали справлять нужду и поддерживая штаны руками, поспешили прочь. Их бегство развеселило "Ожога".

— Эй, сиволапые, портки не намочили?! — крикнул он им в след, хохотнув при этом.

Стоило ему на несколько секунд отвлечься, как я использовал этот момент для атаки. Ударил "Носу" — четко, в переносицу. Короткий хруст, вскрик, и тот осел, хватаясь за лицо. "Ожог" среагировал быстро — выхватил финку, но тут же замер, затаив дыхание. Прямо ему в лицо, изуродованное гримасой дикой злобы, смотрел черный зрачок "Люгера".

— Эй, дядя, погоди... Договоримся...

Мне не о чем было договариваться с шакалами. "Нос" только отошел от болевого шока и начал подниматься, как мой сапог встретился с его пахом. Вой раненого зверя огласил руины.

— Брось нож. На колени, падаль. Руки за голову.

Секунда и на лице "Ожога" проступил страх. Только сейчас отморозок сообразил, что они нарвались на боевого офицера, окопника, а те, по слухам, просто бешеные, если заденут их честь. Стреляли без раздумий.

— Стой, дядя! Договоримся...— залепетал он, медленно разжимая пальцы. Финка глухо шлепнулась в грязь.

Молодой бандит не успел стать на колени в грязь, смешанную с дерьмом, как у меня за спиной раздался голос Тараса: — А ты, Антон, говорил, не справится. Наш он, окопник, сразу видать по хватке.

Чуть сместившись в сторону, чтобы не терять из виду "Ожога", я скользнул взглядом по разломанной стене. Там, небрежно прислонившись к кирпичной кладке, стоял Тарас, а рядом с ним возвышался тот самый бородатый здоровяк из-за столика, имя которого я только что узнал. Они наблюдали за сценой с явным удовольствием.

— Чего пришли? — холодно спросил я, не опуская ствола.

— Узнать, как ты, — степенно ответил Антон. — Слышь, Владимир, а что ты с этим дерьмом делать собираешься?

— Для начала руку сломаю, в которой он нож держал, а потом в говне утоплю, — я говорил это тяжелым, размеренным тоном, словно зачитывал окончательный приговор.

Не успел я произнести эти слова, как босяк попытался вскочить, правда, неудачно. Кисти рук полностью ушли в жидкую грязь, смешанную с человеческим дерьмом. Оттолкнувшись, со второй попытки, он все же сумел вскочить на ноги и бросился бежать. Бывшие солдаты, посмеиваясь, больше ни слова ни говоря, развернулись и ушли. Я сухо усмехнулся, глядя им вслед, затем плавным движением спрятал пистолет обратно за пояс, прикрыв полами пальто. Проверили человека в деле — остальное их не касалось. Хотя я догадывался, что они пришли не только за этим, это была дань окопной дружбе, а заодно показать местной шпане, что этот человек под их защитой.

Обогнув развалины склада с другой стороны, снова подошел к испуганной женщине, которая так и стояла на месте, не смея шелохнуться. Поднял с земли свой вещевой мешок, закинул его на плечо.

— Спасибо вам, — тихо сказала женщина.

— Ерунда. Рубашку пока не продавайте, я сейчас за продуктами схожу.

У крестьянских возов, выстроившихся на пустыре за городской чертой, пахло густым запахом свежего навоза, махоркой и едой. Сюда, на пригородный выездной торг, городские облавы заглядывали редко, а патрули если появлялись, то ближе к обеду. Ефим сидел на краю телеги, хмуро наблюдая за сутолокой, видно торговля не задалась, но при виде меня, оживился. Первым делом я вынул из кармана тяжелый цейсовский бинокль в кожаном кофре. Ефим едва взглянул на него, как тут же отрицательно крутнул головой: не надобен. Тогда я молча протянул ему новую офицерскую полевую сумку из толстой свиной кожи. Крестьянин оживился, перехватил её, провел шершавой ладонью по клапану, крепко помял ремешки.

— Добрая кожа, не гнилая. Ладно, беру.

Следующим на рогожу лег длинный немецкий штык-нож — вороненая сталь, тяжелая рукоять. Ефим даже причмокнул, сразу придвинув оружие к своему бедру. Такое в хозяйстве — и скотину забить, и от лихих людей отмахаться.

— Беру, — сказал, как отрезал.

Я секунду раздумывал, глядя на его прижимистую физиономию, а потом мысленно махнул рукой. Рисковать так рисковать.

— Наган возьмешь? Справный, тульский.

Мужик мгновенно подобрался, взгляд его стал колючим.

— С патронами? — тихо, едва шевеля губами, спросил он.

— Только те, что в барабане. Семь штук.

— Возьму. Только в руки не суй, дурная твоя голова! — Ефим испуганно зыркнул по сторонам. — Сразу под рогожу, в сено толкай...

Он вытянул шею, высматривая в толпе своего "военного спеца" Тараса. Тот объявился почти сразу, будто из земли вырос, бесшумно шагнул из-за соседней подводы, мгновенно оценив обстановку. Окопник скользнул рукой под сено, нащупал револьвер и коротко бросил мне:

— Заслони со спины.

Я повернулся спиной к телеге, делая вид, будто разглядываю дальние ряды. Тарас за минуту проверил состояние нагана, после чего негромко сказал: — Берем.

— Больше ничего путного нет? — тихо спросил Тарас, глядя на меня с новым интересом.

— Бинокль остался. Цейс.

— А ну, дай глянуть.

Ефим при его словах недовольно поморщился. Зачем? Ненужная в хозяйстве вещь, только продукты переводить. С тем же кислым видом он смотрел, как Тарас крутит в руках бинокль, прижимая окуляры к глазам.

— Хороша видимость, чисто стеклышко, — наконец выдохнул Тарас. — Ладно, Владимир, я его себе заберу. Чего просишь за него?

— Что дашь из харчей, то и ладно. Мне в дорогу.

Тарас одобрительно кивнул головой, оценив такой подход, потом посмотрел на Ефима. Тот спрыгнул с телеги, затем, откинув рогожу, стал перебирать корзины и мешочки, сердито сопя. Спустя десять минут я стал обладателем приличного куска соленого сала, мешочка, килограмма на три, мелкой картошки, дюжины луковиц и буханки черного хлеба. Цен я не знал, так что торговаться не имело смысла, поэтому спросил у них, сколько потянет на продукты рубашка, которую присмотрел.

— Кусок сала. Вот такой, с ладонь, — Ефим показал мне свою широкую, мозолистую ладонь. — Не больше и не толще.

— Ефим, ты ему просто отрежь кусок от его куска, — посоветовал Тарас, — а то обманут. Народ у нас хитрый.

Распрощавшись с мужиками, я отправился обратно к торговке. Она так и стояла у края ряда, сиротливо прижимая к себе рубашку.

— Столько хватит? — спросил я ее, показывая отрезанный Ефимом кусок.

Женщина в ответ грустно кивнула. Я отдал ей сало, а взамен получил рубашку. Ткань была холодная, пахла сундуком и лавандой — осколок чьего-то чужого, некогда уютного и спокойного прошлого.

"Дети, — вдруг, совсем не ко времени, вспомнил я ее сбивчивые слова. — Мальцы совсем".

— Погоди. Дам тебе еще картошки и лука.

— Правда? — ее глаза широко распахнулись от удивления.

— Куда высыпать?

Женщина быстро подставила пустую корзину, куда я переложил немного картошки и четыре луковицы, после чего прикрыла их какой-то тряпкой. Бросила опасливый взгляд по сторонам. Тем временем, я затянул свой мешок, затем забросил на плечо. Лямка изрядно резала плечо через сукно. Надо было решать, что делать дальше. Более или менее о ситуации в городе я уже знал и понимал, что мое свидетельство студента в городе поможет, как мертвому припарка — красные гребли всех без разбору. Судя по всему, мне надо было искать ночлег на городских окраинах, подальше от центральных улиц. Искать рабочие бараки. Толком мне никто не объяснил, только указали направление и сказали, что за самогон или еду ночлег там точно смогу найти. Правда, из намеков можно было понять, что есть шанс вовсе не проснуться.

"Продовольствия мне хватит на пару дней..." — но додумать я не успел, мысль перебила неожиданным вопросом торговка:

— Вы ведь приезжий?

— Угу, — буркнул я, вопросительно глядя на женщину.

— Вам, барин, никак нельзя в город идти.

— Я не барин, а гражданин, — снова поправил я ее.

Женщина смутилась.

"Может, я ей приглянулся? — цинично подумал я, разглядывая её худое лицо. — Если вдовая, мужика давно не видела... Да и продукты у меня теперь есть. Может, сама ночлег какой предложит в своем доме?".

— Вы же, наверно, через Салгирный мост пойдете? — тихо заговорила она.

— Если буду знать, где он находится, может и пойду, — но женщина не обратила внимания на мой тупой юмор.

— Я что хотела сказать... Когда шла сюда, видела, как там чекисты мужиков хватают. Смотрят на руки, на одежду. Одного молодого парня схватили и сразу поволокли к пролетке. Как он орал, бедный, аж сердце у меня защипало. Люди говорят, как чекисты кого заподозрят, так сразу в "Европейскую" волокут. А оттуда обратной дороги нет.

Про гостиницу "Европейскую" мне уже довелось услышать на рынке. Там располагались штабы дислоцирующихся возле Симферополя войск и особые отделы ЧК. Там проводились допросы и оттуда отправляли людей на расстрел.

— Вы что-то хотите мне предложить?

— Вы ничего такого не подумайте... — испуганно зашептала она, прижимая корзину к боку. — Вы поделились со мной едой. Просто так. А я вас решила предупредить.

"Погоди-ка, так может она знает, где эти бараки находятся?".

— Мне сказали, что на окраине есть бараки для рабочих. Где-то недалеко от разрушенного графского завода. Вы мне можете указать туда дорогу?