Слива в цвету и дорожная пыль

Из записок Мэй, ведомых от случая к случаю

Моя бабка до сих пор руководит моим дядей, присутствует на всех его переговорах с другими кланами. Сидит для этого за тонкой бумажной ширмой, потому что женщине неприлично быть в присутствии посторонних мужчин.

Она знает, что я пешком перешла пустыню, и она же ругает меня за недостаточно аккуратные косы и за то, что поднимаю взгляд и голос. Как же это уживается в одной голове?

Сентябрь 1920 г.

* * *

Альфонс уже присутствовал на приемах Лина и примерно знал, чего ожидать. Несмотря на экзотические наряды всех присутствующих и экзотические блюда на столах, атмосфера ничем не отличалась от аместрийских фуршетов для высокопоставленной армейской верхушки: то же самое ощущение, что каждый тут хочет всех остальных сожрать без соли.

Сперва, первый час, когда принимали делегации от разных кланов с подарками в честь первого дня торжеств, Эдвард и Альфонс стояли за троном Лина, изображая из себя истуканов. Альфонса обрядили во все белое, чтобы он производил более сильное впечатление, как сын Алхимика с Запада.

Эдвард, наоборот, одет был в черное, щеголял темными очками и черной широкополой шляпой (ее одолжил — "от сердца оторвал!" — уже несколько излишне веселый Вернье, который заглянул к ним перед самым приемом). На фоне Зампано и Джерсо он действительно терялся.

Белый костюм доставлял Альфонсу массу неудобств, особенно когда настал черед пира. К счастью, он вовремя вспомнил, что в любой момент может убрать любые пятна или потеки алхимией — и слегка расслабился. Но совсем расслабиться было немыслимо: он без энтузиазма орудовал палочками во вкуснейшей синской еде, а перед глазами стояла только Мэй, сердито расталкивающая людей на площади. Ну что он за идиот! Нашел что сказать при первой встрече.

И вспоминались ее письма, причем самые из них грустные. Или те, что казались ему грустными.

Но все подходит к концу. Пир — по крайней мере, его более официальная часть — тоже закончился. Здесь гости не ходили по всему залу, как на аместрийских фуршетах, однако огни оказались потушены и для развлечения появились танцовщицы. Их приход встретили аплодисментами: нельзя сказать, что девушки были обнажены или даже очень откровенно одеты, но каким-то образом их наряды наводили на весьма определенные мысли. Гости ощутимо расслабились, разговоры, ранее серьезные и еле слышные, начали перемежаться шутками и смехом.

Альфонс знал — достаточно насмотрелся на Синские обычаи во время своего путешествия, — что на второй, третий, четвертый и так далее день свадьбы (а свадьбы длились долго, сколько хватало достатка и здравомыслия у семей молодых), всяческий официоз и вовсе покидает атмосферу торжеств. Тут-то и рождаются истории об эпичнейших попойках, внезапных братаниях и столь же внезапной кровной вражде.

Пока, правда, до этого было далеко, но в искусственной полутьме многие начали сходить со своих мест и шептаться с соседями. Эдвард тоже соскочил с места и подошел к Альфонсу.

— Слушай, что-то ты сидишь как на иголках, — сказал он. — Не может быть, чтобы за четыре года ты стал нетерпеливее меня!

— Я нормально сижу! — запротестовал Альфонс. — У меня все замечательно!

— Да ладно, Жаба с Дикобразом мне все рассказали, — несколько мест рядом с Альфонсом пустовали, поскольку он считался Очень Важным гостем, и Эдвард плюхнулся на одно из них. — Как ты с этой принцессой обменялся тонной писем, и как она сегодня от тебя чуть не в слезах убежала. Признавайся, что такого ляпнул?

— Я назвал ее дурой, — обреченно сказал Ал. — И велел ей уходить.

— Всего-то? — хмыкнул Эдвард. — Мы с Уинри еще и не так друг друга называем.

— Она не такая, — пробормотал Альфонс. — Она... понимаешь, я бы с ней так не смог. И она бы со мной так не смогла. Она... ну, она другая просто. Не как мы. Она среди всех этих свитков росла, и идей... Она ко мне со всем сердцем, а я...

У Эдварда на секунду сложилось растерянное лицо, как будто он хотел сказать что-то одно или, может быть, заранее планировал какую-то речь, но вдруг обнаружил, что оно ни к селу ни к городу.

— Да, — сказал он вместо этого сочувственно, — крепко же тебя приложило. Ты хоть понимаешь, что сегодня мы сидим на пире в честь ее завтрашней свадьбы?

— Угу?

— И жених не ты?

— Обязательно это мне в лицо, да?

— А на что еще существуют братья? — Эдвард пожал плечами. — Я тебе так и не отомстил за то, как ты подсмеивался надо мной и Уинри, между прочим...

Они оба замолчали.

— Ты хочешь извиниться? — снова заговорил Эдвард.

— Ну да...

— Тогда зачем сидишь тут?

— Да я даже не знаю, где во дворце она живет! Хотел дождаться конца приема и спросить Лина. К тому же, вдруг с ней перед свадьбой нельзя общаться?

Эдвард сделал пренебрежительный жест.

— Ты на Лина-то глянь.

Ал посмотрел — и чуть не закашлялся. Хотя, собственно, чего было удивляться? Завтрашний жених весьма бодро восседал на своем почетном месте, водрузив на каждое колено по хорошенькой танцовщице, которые скромно опускали очи долу и кормили императора виноградом.

— Не прочухается он после приема, нет... Да и не во дворце Мэй.

— Откуда ты знаешь?

— Не я знаю. Жаба и Крыса поговорили со здешним механиком, Вернье который. Он сказал, что раньше Мэй и правда жила в Очарованном дворце, но еще перед Турниром Невест вернулась жить опять в Змеиный дом, или как оно там... Милое же, должно быть, семейство этот клан Чань!

— Дом Тысячи Змей, — поправил его Альфонс. — Так официально называется резиденция клана Чань. Хотя они и правда те еще змеюки. Что она там делает, ей же там дышать не давали! И писал я ей сюда, во дворец..

— Ну, может, ей передавали? — пожал плечами Эдвард. — Ладно, так ты намерен ее оттуда похищать?

— Что? — охнул Альфонс. — Не говори глупостей! — но сердце у него сильно забилось.

— Я говорю, если хочешь туда прорваться с боем, или там скрытно пролезть, мы с химерами поможем. Тут нас уже, похоже, никто не хватится.

Альфонс окинул взглядом зал. Танцовщицы сменились флейтистками, на сей раз уже откровенно раздетыми.

— Давайте, — сказал он. — Только Эдвард! Не привлекать внимания!

— Мы присмотрим, — усмехнулся подошедший к ним Зампано. — Молодец, крестничек. Главное — не вешать нос. В отношениях всегда так. Если как следует извинишься, все и всегда можно исправить.

— Сказал дважды разведенный, — толкнул его локтем в бок Джерсо, который, как всегда, маячил рядом.

— Но потом-то все сложилось нормально, — Зампано невозмутимо пожал плечами. — Так что я знаю, о чем говорю.

— У нас все не так, — вздохнул Альфонс. — И не надо, пожалуйста!

— Да ладно, что мешает интрижке-то? — пожал плечами Зампано. — Не думаю, что этот парень, — он указал большим пальцем на развлекающегося Лина, — запихнет ее в пояс верности, она как женщина ему вообще не нужна. А ты ей нравишься.

Джерсо снова пихнул его в бок и указал на малинового Ала.

— Прекрати смущать крестника. Он пока не дорос до наших мудрых лет. Пускай сам шишки набивает.

И они пошли набивать шишки.

Из личного дневника А. Элрика

11 сент. 1920 г. Наконец покинули земли льяса. Нужно было сделать это сейчас, а то рисковали дождаться ледостава и застрять на всю зиму и весну. А все-таки три года у них — многовато. Хочу еще заглянуть в разные земли.

Ответа на свои вопросы не нашел. Х. говорит, не то ищу. Э. сказал бы, что это чистый высокопарный бред с его стороны. Скучаю по Э. Немного боюсь возвращаться на материк. Все это кажется совсем другой жизнью теперь. Есть ли там для меня место?

* * *

Мэй сердито провела расческой по волосам. Все-никак не удавалось успокоиться, все думалось — ну и дура же она... Ветер взметнул занавески и, удивленно обернувшись, она увидела, что на подоконнике распахнутого окна сидит не кто-нибудь, а Альфонс Элрик собственной персоной.

Он выглядел усталым: под глазами мешки, голова обмотана бинтом (к счастью, без следа кровавых пятен). К тому же, алхимик успел переодеться и теперь выглядел словно один из дворцовых охранников Ланьфан.

— Что ты здесь делаешь?! — сердито спросила Мэй. — Уходи!

— Между прочим, мы с Эдвардом преодолели два дворцовых сада и кучу охраны, — с некоторой обидой произнес Альфонс. — И все это я проделал с жуткой головной болью!

— Ты стал таким же заносчивым, как твой брат! — сердито воскликнула Мэй, и сама себе поразилась: что это с ней? Только что она так хотела увидеть Альфонса, мечтала поговорить с ним наедине. И вот, когда мечты, казалось бы, сбываются...

— Вот и нет! — Альфонс, кажется, обиделся, только за себя или за Эдварда, Мэй не поняла. — Эдвард уже не заносчивый. Ну, может, самоуверенный немного. И я не он! Я просто... Мэй! Ну слушай, ну это же глупо — вот так столько всего преодолеть — и так и не поговорить?

— Глупо... — подумав, согласилась Мэй.

Альфонс кивнул.

— Ты меня пригласишь?

— Да... входи, пожалуйста.

Альфонс спустил ноги с подоконника и спрыгнул в комнату. Мэй только сейчас заметила, что он вроде бы стал меньше ростом рядом с ней. Это была иллюзия, конечно. Он не уменьшился за время этого путешествия, наоборот, вырос. Но и она выросла тоже.

В мгновение ока их охватила та странная неловкость, которая возникает в минуты после очень долгой разлуки.

— Да, — Альфонс провел рукой по волосам.

— Я прикажу принести чаю? — предложила Мэй.

— Не нужно... То есть если хочешь, то конечно... Но я не за чаем...

— Ну... присядь тогда?

— А... да, если хочешь...

Они уселись на низких стульях напротив друг друга, и Мэй, отчаянно сгорая от неловкости, подумала, что им не о чем говорить. То есть... они могли поговорить о политике, наверное? Они могли поговорить о письмах... Но только политика принадлежала дворцу и Лину, письма принадлежали письмам. Она совершенно не знала, что сказать помимо этого.

— Я... не очень сильные раны? — спросила Мэй.

— Нет, так, пустяки. Дворцовый лекарь почти все уже подлечил.

— Да.

— Точно.

Каждый посмотрел на другого в надежде, что он придумает, что сказать.

— А где Эдвард?

— Мерзнет внизу в кустах, — пожал Альфонс плечами.

— Ох! Мы должны пригласить его наверх!

— Слушай, я почти уверен, что это его враги подорвали наш самолет, так что он это заслужил, — Альфонс пожал плечами и улыбнулся.

— Я никогда не пойму мальчишек! — Мэй вскочила. — Это, в конце концов, просто опасно! А что если стража моих родственников его... — говоря это, она устремилась ко все еще открытому окну, чтобы зазвать Эдварда внутрь — надо думать, он сумеет как-то залезть без алхимии, которую, без сомнения, использовал его брат!

Но Альфонс неожиданно поймал ее за запястье и за талию, и Мэй застыла, пораженная, пришпиленная этими неожиданными точками контакта. Альфонс был удивительно теплым, удивительно живым, настоящим. Он пах керосином, спиртом, порохом и немного дорожной пылью.

Мэй всегда думала, что "сердце затрепетало" — это просто неуклюжее романтическое клише. Но сейчас именно сердечный трепет она и ощутила, и ощущение это показалось ей довольно неприятным.

— Мэй... — тихо спросил Альфонс, — ты настолько не хочешь быть со мной наедине? Если так, мы с братом уйдем, и я тебя больше не потревожу.

— Нет... нет, совсем не так... просто я... — Мэй ненавидела себя в этот момент: ну надо же ей было бормотать, как дурацкая беспомощная "героиня" из старинных книг... разве только этих воющих и плачущих идиоток можно было назвать героинями! — Я! Извини! — она зажмурилась, чтобы легче можно было наконец сказать это. — Просто мы столько всего писали друг другу! И я почти думала, что я не увижу тебя до свадьбы, и потом — тоже, а ты все опаздывал и опаздывал, и я стала думать, что это, может быть, как роман в стихах, или я тебя придумала, или еще что, а тут ты, и ты сказал, что я не должна себя так вести, как я веду, а я и правду не должна, но ты...

— Ох, — Альфонс отпустил ее и отступил на шаг. — Ну, знаешь, я не буду извиняться за то, что я оказался не тем, на что ты настроилась. Снова.

Мэй обернулась. Щеки у нее пылали, как угли, но она все-таки набралась смелости и поглядела на Альфонса прямо. Выражение какого-то нежного разочарования на его лице было таким несчастным, что она чуть было не заплакала.

— Я не в этом смысле имела в виду! Ты... ты писал идеальные письма, Альфонс, а теперь ты появился — и ты как будто еще лучше, чем в письмах, но ты реальный человек, я это вижу! И я хочу говорить с тобой, как с реальным человеком, но я боюсь, что я все перепутаю, и что все будет не так...

Альфонс внезапно широко, облегченно улыбнулся.

— Так ведь я боюсь того же самого, Мэй, — сказал он.

— Я тоже писала идеальные письма? — сбитая с толку, сказала она.

— Ты писала ужасно туманные письма, — возразил Ал. — То есть, конечно, идеальные, я не в том смысле! Просто я с каждым письмом видел как будто немного другую Мэй. Ты как граненый камень, который поворачивается разными гранями. Я очень хотел бы узнать тебя всю, но я боюсь... что не успею. И что теперь, когда ты выросла, нам уже не будет с тобой так легко, как четыре года назад.

— А нам было легко? — тихо спросила Мэй.

— Конечно. А ты сомневалась?

И тут Мэй не выдержала. Шагнув к нему на встречу, она обняла его крепко-крепко, уткнувшись лицом в тунику у него на груди, и чуть не заплакала от облегчения. После короткого колебания, Альфонс обнял ее, и руки у него были такие крепкие и нежные, что это было просто невыносимо — но как же хорошо!

Он как будто заколебался, но потом провел рукою по ее спине, от плеч до талии — погладил. Проговорил в волосы:

— Расскажи, почему ты сражалась за право стать женой Лина?

— А, — Мэй отстранилась и чуть покраснела. — Ну, это то, что я могла сделать. Я сама. Все остальное за меня устраивали, а это...

— Но разве это не значит, что ты теперь будешь затворницей во дворце Лина? — осторожно спросил Альфонс и торопливо добавил: — Я не критикую, я пытаюсь разобраться! Ты ведь и так у него жила, но как его сестра, разве нет?

— Да, — кивнула Мэй. — Четыре года назад я перебралась жить в Очарованный дворец. Но с тех пор много всего случилось... Так, часть Союза Цилиня подняла мятеж. Лин и тренированные тобой алхимики его подавили, но... там все было не так просто. Лину пришлось сделать кое-какие уступки. И одной из них было то, что меня удалили из дворца, и теперь у Лина другой официальный алхимик. Он сказал, что это была временная мера. А тут родные меня не трогали, потому что Лин дал им понять, что одно из условий его покровительства — мое благополучие. Ну и бабушка Лоа умирала, я хотела быть с ней... И вот когда она умерла, я подумала, что хочу добиться чего-то, а не быть просто заложницей у моих родственников и у политики двора.

— И вместо этого ты решила стать заложницей политики двора по другому поводу? — уточнил Альфонс.

— Нет, ты не понимаешь! — воскликнула она. — Как только я стану женой Лина, меня уже никто не сможет ни для чего использовать или заставить что-то делать кроме того, что хочет Лин! А он... — она чуть покраснела, — он от меня ничего не станет требовать, мы договорились. И я даже смогу выбираться тренировать алхимиков, или в город, или заниматься любыми другими делами — очень выгодно мне получается, на самом деле! Главное, чтобы меня никто не узнал, но ведь никто и не будет знать, как выглядит императрица без грима! Буду учить алхимии, помогать Ланьфан... в общем, я не буду затворницей, не волнуйся. Это будет хорошая жизнь.

— Ты так говоришь, будто умирать собралась.

— Я просто подхожу ответственно!

— Отлично, — Ал неловко вздохнул. — Отлично просто. А как Сэйомэй?

— Сэомэй живет во дворце, в специальном вольере. Вот ее-то я точно не хотела делать заложницей своих родичей. И да, Альфонс, у нее щенки! Такие замечательные! Я как раз хотела тебе писать в последнем письме!

— Правда? А я как раз написал тебе, но не отправил, на острове, где мы жили, там была такая колония рыбачек, тебе бы понравились. Ужасно самостоятельные женщины. Так вот, они...

Они и в самом деле говорили долго, почти до самого рассвета, сидя на застеленной кровати Мэй. Мэй зевала и зевала все сильнее, а потом наконец, видимо, сама не заметила, как, наклонила голову на плечо Альфонса. Он говорил ей об островах льяса, где в начале лета солнце только касается края горизонта, но никогда не заходит, а голова ее клонилась все ниже и ниже, и вот ее щека уже в самом деле лежала на бедре Альфонса, а черные блестящие косы упали к его ногам.

Замерев от невесомого, прозрачного и болезненного счастья, он сидел так и боялся пошевелиться, пока на улице не рассвело окончательно, а в окно не ударили мелкие камешки. Тогда он аккуратно переложил Мэй на постель, вылез из окна и аккуратно спустился вниз, по трансфигурированным уступам.

— Судя по тому, что тебя не было всю ночь, она тебя простила? — отчаянно зевая, спросил ждавший его Эдвард.

— Простила, — сумрачно кивнул Альфонс.

— Вы только разговаривали, да? — Эдвард снова зевнул, но Ал был настолько расстроен, что ему даже не пришлось подавлять ответный зевок.

Он кивнул.

— Вот это влип так влип, да, — констатировал Эдвард невесело.